Но Ромаэль молчал. Более того, он выглядел абсолютно невозмутимым, словно ничего страшного не произошло. Ему как будто полегчало, и это облегчение, читавшееся в его взгляде, доводило Ро до белого каления. Кожа покрылась мурашками, а в кончиках пальцев появилось покалывание. Нехороший знак.
— Леди Ровенна, вы, должно быть, хотите услышать объяснения? — подала голос Намара, и Ровенна, с трудом оторвавшись от глаз Ромаэля, в которые ей очень хотелось плюнуть, перевела взгляд на женщину.
Намара Лестройн в свое время считалась первой красавицей Эденваля, и даже сейчас, когда ей было около сорока, не утратила своей красоты. Ее кожа была приятного теплого оттенка, и не нужно было притрагиваться к ней, чтобы понять, какая она бархатистая. Даже морщинки ее не портили, а наоборот, словно слегка оживляли лицо, делая его более приветливым. Ярко-рыжие волосы были распущены, ими она прикрыла голые плечи, когда оставила тщетные попытки вернуть платье на место.
— Да нет, — ответила Ровенна, пожимая плечами. Она сама поразилась тому, как холодно прозвучал ее голос. Словно это не она произносила слова, а кто-то за нее. — Не хочу я ничего слышать.
И она повернулась, чтобы уйти, и даже прикоснулась к ручке двери, но ее ладонь замерла. Она не могла сдвинуться с места, причем это не ее тело отказывалось подчиняться. Дело было совершенно в другом. Что-то держало ее за ступни и мешало оторвать подошвы туфель от пола. Она посмотрела вниз и увидела, что тень, отбрасываемая кроватью, стала гуще, чернее. И она шевелилась, как живая. Двигалась, подобно лентам на ветру, и ноги Ровенны увязли в этой жуткой тени по самые лодыжки.
Сказать, что она удивилась – ничего не сказать. Когда ты сама творишь чудеса – это одно. А когда чудеса происходят с тобой – это совсем другое, непередаваемое ощущение ужаса и удивления. Она обернулась и увидела, что Ромаэль улыбается. Совсем не так, как всегда, а как-то насмешливо, самодовольно.
— Что это, во имя Родуса, такое? — спросила Ро севшим от раздражения голосом. Она злилась, и злилась не на шутку. Мало того, что ее оскорбили изменой и ложью, так еще и не дают спокойно, без скандала, уйти? И, подождите, то есть Ромаэль тоже магус? Вторая ложь за один день? Это уж чересчур.
— Давай все же поговорим, — сказал Ромаэль успокаивающим тоном и медленным шагами стал приближаться к Ро. Желание сбежать стало невыносимым. — Познакомься, это Намара – единственная женщина, на которой я собираюсь жениться.
Фраза, произнесенная так небрежно, хлестнула Ровенну по лицу, как пощечина. Когда она собиралась уйти, то в ее голове пронеслась шальная мысль: если это просто интрижка, то это несерьезно. Ведь они пока еще формально не женаты. И опять-таки, она ждала, когда он успокоит ее, скажет, что все это лишь мимолетное увлечение ради утоления своих мужских потребностей. Но ей ясно дали понять, что Ро ошибалась: это она была здесь лишней, это ее можно назвать интрижкой. Нет, скорее интригой. Интригой Эрцгерцога, навязанной сыну, который вовсе не желал быть участником этой игры.
Ровенна решила защищаться. Покалывание в пальцах плавно перетекло в ладони.
— Я не возражаю. Скатертью дорога. Совет да любовь. Не сказать, что я была в восторге от тебя, — сказала она ледяным голосом, хотя знала, что это неправда. В глубине души она успела привязаться к Ромаэлю, довериться ему. Она купилась на приманку, как маленькая девочка. И он это прекрасно знал. Именно поэтому эти слова заставили его снисходительно улыбнуться.
— Ты должна признать, что я идеально играл свою роль. Делал все, чтобы тебе нравилось в Рашбарде. Отец приказывал мне выгуливать тебя, как собачку, кормить чудесными историями о счастье и любви и давать тебе сомневаться в принятом решении. Твоя мать сказала, что ты можешь оказать сопротивление, и отец учел это в своих расчетах. Но знаешь что, Ровенна, меня никто не спросил, хочу ли я жениться на тебе.
К горлу Ро подступил комок, и все, о чем она могла думать, это как не разрыдаться, как не показать свою слабость. Ромаэль излучал злобу, обиду, и это давило на Ровенну со страшной силой. Но это была не единственная ее проблема. Силки тени сжимались все сильнее. Кожа на лодыжках горела, словно ее ноги стояли в ванне с полыхающим огнем.