— Да, ты прав. Но можно я хотя бы одним глазком взгляну, что в нем написано?
— Боюсь, что не получится.
Люциен и Цирен одновременно повернулись на голос, раздавшийся за их спиной. Прислонившись перилам каменной лестницы стоял Дэниар и игрался с небольшим камнем, подбрасывая его вверх и снова подхватывая. На его губах играла привычная улыбка, но Лулу видел в ней кое-что еще. То, чего раньше точно не было. Злорадство? Жестокость?
— Интересную ты мне историю рассказал, Люциен, — рассмеялся Дэниар. — И этим избавил от кучи проблем. Спасибо. Увидев мисс Эйнар, мой отец тоже заметил сходство с Эрейн. А учитывая то, сколько самозванцев ежегодно выдают себя за потомков Дейдаритов, он попросил меня присмотреться к ней. На всякий случай. Дело оставалось за малым. Влюбить ее в себя и получить доступ к телу, так сказать. Ты знаешь, что детишкам Дейдаритов поставили клеймо на пятку?
Цирен вытащил дневник из шкатулки и, поднявшись на ноги, спрятал за спину, как будто это могло на самом деле уберечь тетрадь от Дэниара, но Лулу ничего не мог с собой поделать: он просто сидел и смотрел на своего друга, не в силах понять, что такое сейчас произошло. Что он говорит? Но когда смысл слов был пойман, внутри Люциена как будто что-то оборвалось.
— А я-то думал, ты и правда влюбился в нее, — бесстрастно заметил Лулу, поднимаясь на ноги. Нужно было срочно придумать план побега, а пока думает – потянуть время.
— О, что я чувствую – тебя не касается, дружище. — Последнее слово Дэниар словно бы выплюнул. — А теперь, Цирен, будь прилежным мальчиком и отдай дневник.
— Зачем ты это делаешь?
— Потому что Дейдариты – мои враги, и я не успокоюсь, пока на этой земле не останется ни единой капли их поганой крови.
Дэниар взмахнул рукой, и вдруг зеленый плющ, ползущий по перилам в качестве украшения, словно бы ожил и обвился вокруг шеи Цирена. Мальчик охнул и выронил дневник. Руками попытался оторвать лозу, но ничего не получалось. Дэниар слегка дернул ладонью, и вторая лоза обхватила ноги брата.
— Ну же, Лулу. Он же задохнется, это я гарантирую. — Улыбка Дэниара стала шире. — Но ты можешь отдать мне дневник, и тогда я обещаю, что отпущу его.
На удивление не было времени. Люциен не колебался ни минуты. Никакой документ, никакие сокровища мира не были ему дороже брата. Он быстро наклонился, несмотря на слабые возражения Цирена, хватающего ртом воздух, поднял дневник с земли, и, подойдя к Дэниару, протянул его вперед.
— Какой же ты ублюдок, Дэни.
— Какой же ты наивный, Лулу.
И Дэниар ударил его камнем по голове. Последнее, что он увидел перед тем, как потерял сознание, это стремительно приближающуюся желтизну травы и красные вспышки боли.
Глава 17. Пешка в игре
Лиссарина смотрела в зеркало и не могла узнать девушку, которая глядела на нее оттуда застывшими серебряными глазами. Под ними усталость и изнеможение оставило свои метки – темные круги и красные, опухшие веки. Лицо превратилось в бледное пятно, обрамленное тусклыми седыми волосами, которые Рин не торопясь расчесывала. Прядь за прядью, локон за локоном. Казалось, что своим промедлением она сможет оттянуть момент, которого боялась всем сердцем и отказывалась принимать. Но траур, в который ей пришлось облачиться, каждый раз напоминал, что произошедшее в Армаше не дурной сон, не чья-то злая шутка, не выдумка ее воображения, а суровая реальность жизни.
Ей так сильно хотелось плакать, но слез не осталось. Она выплакала их прошлой ночью, в своей постели, сжавшись в комочек и обнимая подушку, как будто она могла забрать хоть каплю ее страданий. Ей хотелось пойти к Ровенне, обнять ее и поплакать вместе, но Ро выставила ее за дверь и осталась наедине с матерью. С мертвым телом своей матери.
На следующий день после Пляски Теней, в полдень, они увидели Армаш, чьи белые стены казались неестественно яркими по сравнению с серостью и промозглостью дня. Казалось, вместе с Пляской Теней ушло и лето, которое баловало их последними приятными деньками. Геттенберг встретил их дождем, серыми неприятными облаками и порывистым, пронизывающим насквозь ветром. И смертью, давно ожидающей их приезда.
Никто не вышел их встречать. Они долго топтались на пороге и стучали в дверь, а когда экономка все же услышала их и пришла на зов, то тут же упала на колени, содрогаясь рыданиями. Она хватала Ровенну за остатки истлевшего платья, целовала ее руки, что-то причитала, но Ро ее не слышала. Все ее внимание было поглощено портретом матери, который висел прямо перед главным входом, и который обвязали черной лентой. Знак траура по умершему.