Лиссарина протянула ей руку, и Ро с благодарностью приняла ее. Теперь они должны держаться вместе несмотря ни на что.
Церемония похорон всегда начиналась в храме, где жрец читал молитвы над телом, подготавливая душу к переходу в Обитель. Кассимина, единственная одетая во все белое, с распущенными волосами, лежала в малахитово-зеленом гробу, украшенным золотыми лепестками и казалась фарфоровой куклой с желтоватой кожей. Смерть забрала несколько лет ее прожитой жизни, и графиня казалась гораздо моложе, чем была на самом деле. Странно, но глядя на ее лицо, Рин казалось, что она улыбается.
Ровенна сжала в руках платок, и Рин заметила на ее большом пальце кольцо графа де Гердейса, которое после его смерти перешло к графине. А теперь и к последней из рода де Гердейс. Изумруд в золоте, носящий печальный отпечаток смерти своих прежних хозяев, на руке молодой хозяйки Армаша казался настолько правильным, настолько уместным, словно всегда принадлежал ей, и Рин удивилась, с какой поразительной легкостью удалось принять этот факт: Ровенна теперь настоящая графиня.
Жрец размеренно читал свои молитвы, а хор детских голосов подпевал ему в нужный момент. Люди, стоящие вокруг, пришедшие попрощаться с графиней, молчали и как будто не дышали. Кто-то опустил голову вниз и беззвучно повторял слова за жрецом, кто-то невидящими глазами смотрел на гроб, кто-то смотрел куда угодно, только не на покойницу, — но все они были тихими, словно тени. Многие люди Геттенберга знали и любили графиню, и теперь нарушить эту тишину означало оскорбить ее память.
Когда церемония закончится, Кассимину вынесут из храма и пронесут через весь город к кладбищу, расположенному в лесу, где для нее рядом с мужем и сыновьями приготовили могилу. А затем в Армаше будет пир: любой желающий почтить память графини может прийти и отведать кушанье. И везде Ровенна должна выполнять роль хозяйки Армаша.
Лиссарина украдкой посмотрела на подругу и поразилась, насколько решительным выглядело ее лицо. Сведенные к переносице брови, сверкающие уверенностью опухшие глаза. Она выглядела так, будто все для себя решила и ко всему была готова. Излучала такую силу, что Лиссарина задумалась: а кому из них двоих больше нужна помощь? Ро или ей самой? От безрассудной маленькой девочки не осталось и следа. Осталась графиня Ровенна де Гердейс, гордая и непоколебимая. Такая Ровенна смогла бы дать отпор даже Эрцгерцогу…
— Какая трагедия, — раздался тихий бесстрастный голос. — Какая потеря для нашего общества.
Ровенна и Лиссарина, мгновенно узнавшие голос, резко обернулись. Перед ними стоял Фабирон Монтфрей собственной персоной, в строгом сером костюме и тростью в руке. Он неотрывно смотрел на жреца, окропляющего маслами тело графини, но, как будто бы удивленный пристальным вниманием девушек, вопросительно поднял брови.
— Не помню, чтобы я приглашала вас на похороны, Ваша Светлость, — с каменным лицом заметила Ровенна и сжала платок в кулаке.
— Я посчитал, что вы, находясь в глубокой печали, вероятно, по случайности, забыли сделать это. Но разве я мог быть таким грубым по отношению к моей дражайшей Кассимине и не прийти на ее последнее торжество.
Он вдруг перевел свои ледяные глаза на Лиссарину, и девушка поежилась: было что-то странно изучающее в ее взгляде. Она приложила максимум усилий, чтобы не отвести свои глаза, но тяжелый взгляд задержался всего на мгновение, а затем вернулся к Ро:
— Леди Ровенна… ох, простите. Графиня. Мне так трудно избавляться от старых привычек. Я лелею надежду, что вы, несмотря на свою занятость делами поместья, все же соизволите отправиться со мной в Эденваль.
Ровенна повернулась к нему спиной, словно резко потеряла интерес к беседе, и, казалось, все ее внимание поглотила речь жреца, но Рин видела, как быстро ее голова пытается что-то придумать.
— В качестве кого я должна туда ехать? Никаких дел с вашим сыном я иметь более не желаю.
Губы Фабирона тронула улыбка, мягкая и одновременно ледяная. Рин вдруг с ужасом поняла, что иногда Люциен, если хотел кого-то задеть или отстраниться, улыбался точно так же.
— В качестве узницы, разумеется. Никаких дел с моим сыном я и сам иметь вам не позволю, дорогая. Хотелось бы поберечь его здоровье и мое имущество. Ваши ссоры обходятся мне слишком дорого.
— Узницы? — переспросила Ровенна, и лицо ее стало пепельно-серым. — Разве я совершила преступление?