Люциен встал перед ней на колени, чтобы их лица были на одном уровне, и вроде бы собирался что-то сделать или сказать, но в последний момент скосил глаза на Цирена, с упреком смотрящего на них.
— Ладно, да. Нет времени, — вздохнул Лулу и поднял руки Рин повыше, к свету, чтобы осмотреть кандалы. — Как эта штука открывается?
— Ключом, очевидно, — хмыкнул Цирен. — Которого у нас нет.
— Нет, подождите, пожалуйста, — Лиссарина потерла лицо руками, пытаясь собраться с мыслями. — Я не понимаю. Как вы вошли? Дэниар сказал мне…
— Дэниару нельзя верить, — перебил Лулу. — Тебя что, били? Это ссадина на щеке?
Рин замолчала. Ей не хотелось жаловаться, напрашиваться на сочувствие, но пальцы как-то сами собой коснулись того места, куда ее ударил Дэниар, и Лулу все понял. Опустил глаза, сжал кулаки, но ничего не сказал.
— Рин, ты – принцесса Элетайн, — выпалил Цирен.
— Эй, — вскрикнул Лулу, — нельзя же вываливать на человека такое!
— А сколько еще можно тянуть? Стража может услышать наши голоса, и тогда нас схватят, посадят порознь в другую темницу, и тогда я не смогу протащить тебя сквозь тень. Я и так измотался!
— А по-твоему она возьмет и поверит тебе, если ты, не подготовив ее, расскажешь, что она чудесным образом выжила в бойне в Ульмарском дворце и теперь Дэниар почему-то хочет ее уничтожить?
— А ты что предлагаешь?
— Хотя бы про Эрейн рассказать и дневник…
— Хватит! — вскрикнула Лиссарина, у которой раскалывалась голова от их болтовни. — Хватит препираться, умоляю. Я разваливаюсь на части и громкие голоса мне не помогают. Лулу, почему ты решил, что это именно я? Дэниар сказал, что ты нашел доказательства.
Люциен провел большим пальцем по губе, раздумывая, как бы рассказать эту историю.
— Помнишь я исчез на кладбище? — Рин кивнула. — Призрак утянул меня за Черту. Я не могу это контролировать, не могу сопротивляться, если такое происходит. В общем… я разговаривал с королевой Эрейн, на чьей могиле мы с тобой сидели.
— Что?! — воскликнула Лиссарина, и Лулу пришлось закрыть ей рот, чтобы она не кричала.
Он рассказывал, что произошло с ним на другой стороне, и с каждым словом Лиссарина словно бы погружалась под воду. Она смотрела на Лулу, видела, как шевелятся его губы, произнося слова, но они словно бы не доходили до ее сознания. Она не могла поверить в то, что это может быть правдой.
Она всегда была сиротой. Бедной маленькой девочкой, которую из жалости взяли к себе на воспитание граф и графиня де Гердейс. Она прислуживала за столом, помогала Ровенне с ее прической и платьями, читала графине стихи, когда та вышивала, или играла на фортепиано, чтобы скрасить ей вечер. Она носила скромные серые платья, делающие ее похожей на мышь. За всю жизнь у нее была только одна единственная драгоценность – медальон, висящий сейчас на ее шее. С ней никто не заговаривал во время ужина, ее мнения никогда не спрашивали во время беседы. Она была тенью Ровенны, следующей за ней по пятам. У нее были седые волосы, прибавляющие ей пару лет, и тело ребенка, которое так и не стало женственным. Она всегда знала свое место, знала, какое неприглядное будущее ее ожидало. Как заставить себя поверить, что все это время она была не тем человеком?
Как поверить в то, что когда-то у нее была большая семья? Она жила во дворце, носила роскошные платья и получала все, что бы ни попросила: пони, шляпку, сережки, туфли, другого учителя, новые кисти, куклу, шпагу, заколку, бантик, конфеты. У нее была мама, к которой она могла прибежать и поплакаться в подол из-за того, что Джейдель обозвал ее обезьянкой, а Симиэль не захотел взять с собой на прогулку. У нее был отец, который ругался, если она сбегала с уроков, доводила до белого каления гувернанток, подкладывала мышей в постель сестры, тайком пробиралась в конюшни к своей дорогой и любимой лошадке по имени Сластёнка. У нее была бабушка, которая всегда оставалась на ее стороне и прикрывала мелкие шалости, которые она иногда себе позволяла.