Девушка села на землю спиной к скамейке и бессильно прислонила голову к коленям Лулу. Им требовалось время, чтобы прийти в себя. Она чувствовала себя хорошо, но не настолько, чтобы продолжать путь дальше. Ей ужасно хотелось спать, есть, пить. Хотелось упасть на мягкие подушки и утонуть в теплом одеяле. Но больше не было дома, в котором она могла бы спрятаться. Что ей теперь делать? Весь мир, казалось, объявил на нее охоту.
— Почему Робейн считает себя виноватым? — спросила она.
Люциен похлопал себя по щекам руками, чтобы вернуть хоть немного энергии. Его клонило в сон, и это было совершенно невовремя.
— Он был в Ульмарском дворце, когда с твоей семьей случилось несчастье. Ему было двенадцать, и он очень испугался. Не смог никому помочь. И он видел, как служанка бросила тебя в полузасыпанный колодец.
— Колодец? — нахмурилась Лиссарина, и перед ее глазами вспыхнула тонкая полоска света между двумя створками сверху, на которую она смотрела долгие часы, трясясь от страха в ожидании, когда за ней придут.
— Да. Он вернулся за тобой, но тебя уже не было там. С тех пор он искал тебя.
— Не меня. Принцессу Элетайн.
Люциен сполз к ней за землю и резко взял ее лицо в свои руки. В его льдисто-голубых глазах сверкала непоколебимая решимость и уверенность в своей правоте, и под натиском этого взгляда Рин хотелось съежиться и исчезнуть.
— Послушай. Нельзя всю жизнь бегать от того, кем ты на самом деле являешься. Нельзя вечно притворяться Лиссариной Эйнар. Какие доказательства тебе еще нужны? Бабушка ткнула на тебя пальцем. Неужели ты не веришь даже ей? Она не могла не узнать свою внучку. Я не знаю, что произошло с тобой после колодца, кто забрал тебя, куда отнес, и почему де Гердейсы решили взять тебя к себе. Я не знаю! Но все это время ты ни на секунду не переставала быть Элетайн Дейдарит, и даже если тебе удалось убедить себя в том, что маленькая принцесса умерла в тебе, со мной этот фокус не пройдет. Я ее видел, эту принцессу Элетайн, и вижу каждый день. В девушке, которая победила меня в поединке на шпагах. Которая вышла из моря бунтующих людей с крошечной царапиной. Которая не позволила Ирису над собой издеваться. Которая не сломилась даже перед лицом смерти.
Он отпустил ее и отвернулся, а потрясенная до глубины души Лиссарина смотрела на его затылок пустыми глазами. Она боролась с собой. Пыталась договорится с собственным внутренним «я». В груди ужасно жгло, словно кто-то забыл внутри нее маленькое солнце. В конце концов, она выдохнула:
— Срежь ее. Срежь эту мерзость с моей ноги.
Люциен обернулся и посмотрел на нее довольными глазами. Очевидно, его речь была рассчитана на то, чтобы заставить ее принять решение. И она подействовала.
Лулу осмотрелся в поисках чего-нибудь острого и с удивлением обнаружил бутылку, которую сам же здесь оставил недавно. Отцовский виски, оставленный на особый случай. Лучшего орудия свободы не найти. Люциен встал, подхватил ее за горлышко и ударил об угол надгробия Робейна. В его руке осталось горлышко с очень острым краем, которым можно было кого-нибудь убить.
— Зажми это в зубах, чтобы не сильно кричать, — Лулу протянул Лиссарине дневник. Девушка с секунду непонимающе на него смотрела, потом вставила переплет между зубов и прикусила.
Люциен опустился на землю, обхватил большим и указательным пальцем ее щиколотку и осмотрел пятку, где красовались белые отметины.
— Да, спиртом промыть бы не помешало. Может пойдем куда-нибудь и аккуратно обработаем?
Лиссарина что-то невразумительно замычала и отрицательно покачала головой. Если их будут искать, то какой-нибудь аптекарь явно расскажет о своих странных гостях, которые попросили удалить с тела клеймо. Такие вещи вообще не в почете, мало кто берется убирать странные отметины на теле. Вот так уберешь клеймо у какого-нибудь преступника, а потом к тебе заявятся гвардейцы и отведут под белые рученьки в Кидмар. К тому же, у них нет денег, чтобы заплатить даже за баночку спирта. А вот если они придут в госпиталь с уже израненной ногой, может никто и не обратит особого внимания. В конце концов, что такого странного в том, что бедная девушка наступила на острую стекляшку?
— Будет больно, — заключил Люциен. — Готова?
Рин кивнула. Ей и правда казалось, что она готова, но едва стекло коснулось ее кожи, уверенность в собственном решении улетучилась. Она замычала от боли и сильнее стиснула дневник. По ее губам текли слюни, но ей было плевать на то, как она сейчас выглядит. Все, что осталось, это нарастающая боль в пятке.