— Какие приятные слышу я речи, — оглянулся на юную баронессу Гавриил и поймал ее оценивающий взор. — Заслужил ли я их?
Нам тут нужно признаться: мы не можем утверждать, что эти слова девушки и восхищенный взгляд, которым она окинула стройную фигуру своего спутника, смутили сердце Гавриила и навели в душе его переполох. Нет, это был сильный человек, хорошо знавший себе цену и ясно представлявший свои возможности. Словами, даже самыми сладкими, и взглядами, даже самыми приязненными, его невозможно было вывести из равновесия.
— Я боюсь, дорогой юнкер, что такая мысль вряд ли пришла бы кому-нибудь в голову при виде нас, — заметил Гавриил, улыбаясь. — Я так же похож на рыцаря, как сизый голубь походит на ястреба.
— Разве вы не рыцарского происхождения? — с простодушностью ребенка спросила Агнес.
Он остановился, опустил тяжелый узел на землю.
— Нет, не рыцарского, — сухо ответил Гавриил и, заметив, как ему показалось, на лице Агнес оттенок сожаления, еще добавил: — Вы, наверное, скоро убедитесь, что я просто рожден быть слугой. Когда вы скажете мне три раза «ты», то сами удивитесь, как это в первую же минуту не пришло вам в голову. Давайте попробуем. Какое приказание даст мне милостивый юнкер?
— Хорошо, Габриэль, — приняла эту незатейливую игру Агнес; слегка откинув голову назад, уперев руки в боки, она напустила на себя важности. — Возьми, дружок, узел на плечи, и пойдем дальше.
— Вот так, правильно. Вы, госпожа, хорошая ученица. Все схватываете на лету, — одобрительно кивнул Гавриил, выполняя приказание.
— Слуга не имеет права ни хвалить, ни осуждать своего господина, — заметила Агнес, вернувшись в прежний образ и улыбаясь.
— Прошу прощения! Впредь я не раскрою рта, пока милостивый юнкер Георг мне не прикажет.
Выбравшись, наконец, из зарослей, они вышли на тропинку, тянувшуюся через леса и болота к северу. Местность была пустынна — здесь редко попадались следы человека; и можно было не опасаться нежелательных встреч и не слишком уж таиться. На более открытых местах путникам кое-где попадались на глаза клочки желтеющих нив и пепелища деревень; от крестьянских лачуг оставались лишь черные головешки и обгоревшие камни, а жители, по-видимому, из страха перед мызными людьми, давно уже бежали в леса или города. И все же ландшафт не казался безжизненным и печальным, потому что солнце ласково сияло на ясном голубом небе, пели птицы, кружили над цветками пчелы и шмели, и природа была прекрасна в своем пышном летнем убранстве.
По мнению Агнес, это было не очень тяжелое бегство. Изредка, когда ей вспоминались страхи прошлой ночи, когда она думала о несчастье отца, о разгроме Куйметса и гибели родственника своего Дельвига, на глазах у нее появлялись слезы, однако ненадолго. Чудесная песня радости непрестанно звучала основным тоном в ее сердце, но Агнес стыдилась ее, понимая, что для песни такой вроде бы не время; и, ничего не умея с собой поделать, просто старалась быть серьезной, побольше молчать, хотя и испытывала она горячее желание слушать голос Гавриила, вести с ним задушевный разговор и даже шутить.
У Гавриила тоже было такое желание — бесконечно слушать голос своей прекрасной спутницы; но он не хотел нарушать добровольно взятое на себя обязательство — оставаться только слугой. Это было важно, поскольку никто не мог бы поручиться, что из-за какого-нибудь дерева или пня, из-за камня в поле или из-за печки на пожарище их не подслушивает разведчик русских или соглядатай мызных вояк. Гавриилу приходилось довольствоваться тем, что он время от времени посматривал исподлобья на юнкера Георга, лицо которого, как розовый бутон, выглядывало из-под широкополой шляпы.
Но будь его воля… он смотрел бы на этого «юнкера» бесконечно.
— Габриэль!.. — робко позвала Агнес немного погодя.
— Что угодно юнкеру Георгу?
— Я… я не могу выполнить договор.
— Какой договор? — Гавриил остановился и снова сбросил с себя узел; он подумал, что небольшая передышка им сейчас не помешает, и позволил себе перекинуться с «юнкером» парой фраз.
— Я не могу говорить вам «ты» и вообще разговаривать с вами, как со слугой. Какой вы слуга? Вы совсем не похожи на слугу.
— Как так? — сделал Гавриил недоуменное лицо. — Уж не провинился ли я в чем-нибудь, не был ли я, чего доброго, дерзким?
— О, нет, нет! Но я не желаю, чтобы вы слишком унижались передо мной. Ведь вокруг ни души. Мы уже сколько времени идем, а не то что человека, даже зайца ни одного не увидели.