…Солнце поднялось уже над вершинами деревьев, Гавриил умылся в ручейке и позавтракал, а в сарае по-прежнему царила тишина.
«Бедное дитя! — растроганно думал Гавриил. — Как она, бедняжка, должно быть, устала с непривычки! Какой тяжелый груз — переживания и ужас позапрошлой ночи! Спи спокойно!»
Правда, пора бы было и отправляться в путь. Но у кого хватит духу разбудить так сладко спящую девушку? Гавриил охотно заглянул бы в сарай, посмотрел бы, как там обстоят дела, но он не решался, все поглядывал на солнце, поднимающееся выше.
Гавриил долго боролся с собой. В конце концов он все-таки тихонько вошел в сарай.
Агнес спала спокойно, ничем не укрытая, в своем мужском платье, которое не вполне скрадывало округлые формы юного девичьего тела. Мягкую войлочную шляпу она подложила себе под голову, золотистые пряди волос вились на ее чистом белом лбу; вздрагивали ресницы, тревожимые каким-то сном, меж полуоткрытых губ, подобно голубовато-белым жемчужинам, смутно поблескивали зубки, и все лицо ее являло собой образ мирного счастья и невинности.
Гавриилу казалось, он совершает некое постыдное деяние, граничащее с грехом, что своим жадным взглядом он впитывает сейчас эту прелестную картину, но он не в силах был оторваться и стоял будто приросший к месту.
Долго смотрел он на спящую девушку и думал о том, что если в сердце его и оставались еще какие-то следы неприязни к дочери рыцаря, показавшейся ему в первую встречу надменной, то сейчас они исчезают, — сходят на нет, уступая место удивительной нежности, какой Гавриил никогда прежде не чувствовал в себе, и предчувствию великого счастья и опасениям перед возможными страданиями. Это сокровище, которое благосклонная и в то же время жестокая судьба на время доверила ему, отдала ему прямо в руки, это сокровище ведь не принадлежало ему и, скорее всего, никогда не будет принадлежать; минуют еще несколько дней — и он должен будет его отдать, навеки с ним расстаться. Как он сказал ей? У ворот Таллина… Минута сменялась минутой, а он все любовался спящей Агнес. О, эти сладостные, алые, свежие губы, как они влекли к себе, как звали и манили, сами того не зная и, как будто, не желая, какое пьянящее счастье сулили они тому, кто осмелился бы их поцеловать!
«Один только раз! Разве это такое уж большое преступление? Она и не проснется…»
Гавриил боролся с собой. И много он сказал бы сейчас «за», но не находил ничего существенного, веского, чтобы сказать «против».
«Да, это, может быть, не очень красиво, но это не преступление, это и не низкий поступок. А поступок вполне объяснимый. В жизни у каждого что-то такое бывает», — и он делал шаг к Агнес и уже тянул к ней руки.
«Гавриил!.. — тут же останавливал он себя и отдергивал руки. — Победи самого себя! Неужели ты хочешь злоупотребить доверием несчастной девушки, которая без страха, без колебаний вверилась твоей защите?..»
Одна мысль об этом заставила Гавриила покраснеть. Он стиснул зубы и собрался мужественно отступить. Он сделал два-три шага к двери и… снова вернулся; он не мог оторваться, не мог уйти. Это было выше его сил. Ибо он все яснее понимал: здесь, здесь было счастье его жизни, здесь был кубок с опьяняющим напитком, какого жизнь ему никогда больше не даст отведать; так неужели же пройти мимо, не прикоснувшись к нему? Одну лишь каплю из этого кубка, а там — будь что будет!
Гавриил вдруг упал на колени и наклонился к лицу спящей девушки. Сладкое опьянение затуманило его голову. И в тот же миг «некрасивый поступок» был совершен. Гавриил прижал свои горячие дрожащие губы к теплым, мягким устам спящей, сначала нежно, едва касаясь их, потом все сильнее и сильнее: одну лишь каплю хотел он только что испить из кубка счастья, но, распробовав каплю, почувствовал, что жажда его неутолима!
По телу Агнес пробежал трепет.
— Гавриил!.. — прошептали ее дрожащие губы, и она открыла глаза.
Она не испугалась, увидев над собой побледневшее от глубокого душевного переживания лицо Гавриила, а радостно улыбнулась; ведь это видение было лишь продолжением ее сна, и ей казалось, что она все еще грезит.
— Агнес! — прошептал, дрожа, Гавриил. — Прости меня, я виноват! Но нет никаких сил. Я — пленник твой…
Теперь только Агнес совсем очнулась. Она быстро вскочила, но не сделала ни шагу, хотя, как будто, сначала порывалась отбежать.
Гавриил продолжал стоять на коленях у ее «ложа» и, схватив руки девушки, повторял:
— О друг мой!.. О друг мой!.. Прости!..
— Какую вину я должна тебе простить? — спросила Агнес каким-то сдавленным голосом; верно, от внезапного волнения спазм перехватил ей горло.