— Беда научит просить, — проворчал Иво, тихо скрипнув зубами; очень не нравилась ему улыбка Агнес. — Вы испугались бы, фрейлейн Мённикхузен, если бы я вам полностью открыл, как низок, как подл этот человек. Я не решаюсь все сказать.
Агнес отвернулась:
— Все равно — говорите!
— Он, по-видимому, очень хорошо знает, насколько может на вас рассчитывать. Он тоже ждет вмешательства вашего отца и рассчитывает на спасение. Но, к сожалению, на совсем иных основаниях, чем вы, уважаемая фрейлейн.
— Что это значит?
— Вы не поверите, как мне тяжело это объяснить, хотя дело само по себе очень просто. Этому человеку известно, как велики могущество и влияние вашего отца на лучших людей Таллина, и в то же время он знает, что рыцарь Каспар фон Мённикхузен скорее умрет, чем допустит хоть малейшее темное пятно на чести своего семейства. Этот негодяй угрожает…
— Чем он может угрожать?
— …Если рыцарь Мённикхузен его сразу не освободит, то он откроет на суде нечто… что сильно заденет честь вашу и вашего отца.
— Я не понимаю смысла ваших слов, — сказала Агнес, дрожа всем телом и все еще глядя в сторону.
— Короче говоря, Гавриил хвастает за кружкой пива тем, что Агнесс фон Мённикхузен… его любовница.
Агнес выпрямилась, на щеках ее запылали ярко-красные пятна.
— Вы лжете, сударь! — крикнула она.
Единственный глаз Иво сверкнул.
— Вы, значит, любите этого человека, — процедил он сквозь стиснутые зубы.
Лицо Агнес залилось краской, которая сразу сменилась смертельной бледностью.
Тихим, но твердым голосом девушка сказала:
— Да, я люблю этого человека, и ничто — слышите, Иво Шенкенберг! — ничто, никакая клевета не в силах поколебать эту любовь!
— Значит, вы верите ему, а меня считаете лгуном, — прохрипел Иво, побледнев от гнева. — Вы забываете, что мне ложь без надобности. Вы забываете, что жизнь Гавриила и… еще кое-что другое — в моих руках. Здесь я властелин, и никакой Таллин мне не указ!
Агнес осенила догадка, что Иво… проникся к ней сильнейшим любовным чувством, и в ту же минуту мысль, не лишенная лукавства, мелькнула у нее в голове: «Если этот злой человек меня любит, не разыграть ли мне с ним комедию, пока Габриэль не будет спасен?». Но Агнес сейчас же с презрением отвергла эту мысль: ее честная, правдивая натура не допускала низких уловок.
— Вы заблуждаетесь, Иво Шенкенберг, — спокойно молвила Агнес. — Его и моя жизнь — в руках Божьих, не в ваших.
Иво, пошатываясь, вышел из шатра. Во дворе он угрожающе сказал поджидавшей его старухе:
— Я последовал твоему совету. Если дело сорвется — береги свою шкуру!
— Уж я-то девушек знаю! — беззубым ртом прошамкала в ответ старуха. — Они только и думают, что о крепком мужском плече да о широкой мужской спине.
Иво вскочил на коня и во весь опор помчался вон из лагеря. Когда он поздно вечером возвратился домой, лошадь его была вся в мыле, а лицо у Иво было такое страшное, что все встречные в ужасе сторонились.
Он соскочил с лошади и направился к палатке своего брата Христофа, в которой Гавриила держали под стражей. Перед палаткой у костра сидел Христоф с другими людьми; рассказывали друг другу всякие байки. Иво их прогнал. Все удалились, не говоря ни слова.
Остался только Христоф. Он посмотрел на брата, покачал головой и сказал:
— Что ты задумал, Иво?
— Не твое дело, — вспылил тот. — Прочь с дороги!
— Твое лицо не предвещает ничего доброго. Ты, думается мне, ищешь ссоры с Гавриилом.
— Ты тоже его любишь? — скривился Шенкенберг.
— Люблю или нет, но, сказать по правде, он парень неплохой, — Христоф все еще стоял у брата на пути. — И, главное, — похоже, он действительно невиновен.
— Убирайся с глаз моих! — заорал тут Иво, поднимая тяжелый кулак. — Не то я могу забыть, что ты мне брат!
— Ты забыл уже, что и он наш брат…
Впрочем Христоф, зная бешеный нрав Иво, отступил в сторону, пожимая плечами. Он надеялся, что Гавриил будет достаточно благоразумен и не станет злить раздраженного.
Иво вошел в палатку, слабо освещенную горевшим снаружи костром.
Гавриил лежал один в углу палатки. Руки и ноги его были закованы в цепи. Оковы его тихо звякнули, когда он повернул голову к вошедшему.
— Вот и прекрасно, что ты сам пришел навестить бедного пленника, — Гавриил взглянул на Иво с нескрываемым презрением. — Долг заботливого хозяина — развлекать гостей.
— Тебе, наверное, скучно стало, — процедил сквозь зубы Иво. — Надоела спокойная жизнь и решил подерзить?
— Я этого не отрицаю, — ответил Гавриил, зевая. — Да и, замечаю, ополченцам твоим наскучило в лагере сидеть. Не понимаю, брат, почему ты здесь замешкался. Все удивляются, что ты не продолжаешь свой путь на Таллин: добыча вся собрана, лошади и телеги готовы, поход окончен — чего же ты еще ждешь? Благословения рижского епископа?