Агнес вдруг упала перед ним на колени, протянула дрожащие руки к этому жестокому человеку, и с уст ее полилась пламенная мольба, исходившая из самой глубины взволнованного сердца.
— Скажите мне правду, Иво Шенкенберг! Заклинаю вас!.. Ну, зачем вы терзаете меня? Какое зло я вам причинила? Скажите мне, где Габриэль, и я найду его, и вечно буду вас благодарить и буду молиться за вас. Вы же видите, как трепещет моя. душа, в каком я отчаянии. Неужели сердце у вас каменное и муки другого человека вас совсем не трогают?
Шенкенберг мрачно смотрел в сторону и молчал.
Агнес едва не плакала:
— Почему вы боитесь сказать правду? Пусть эта правда будет самой страшной, как и подсказывает мне мое сердце, — чем могу я, слабая девушка, вам повредить? Говорите, и я скрою все, как священную тайну, в глубине своей души. Я прошу, я заклинаю вас памятью вашей матери, скажите мне, что вы сделали с Габриэлем?
— Гавриил умер, — глухо ответил Шенкенберг и отвернулся.
Агнес встала. Она была бледна, как смерть, но совершенно спокойна. Казалось, именно такого ответа она ждала, хотя более всего его страшилась.
— Вы его убийца, — произнесла она твердо.
— Не скрою — я. Но он пал от моей руки в честном поединке.
— Почему вы это сделали?
— А вы разве не догадываетесь?
— Нет.
— Потому что я люблю вас, фрейлейн.
Агнес отпрянула от него, как от дикого зверя.
— Будь проклят ты, презренный убийца!.. — воскликнула она, простирая в его сторону руку.
Иво здесь зарычал, словно раненый хищник, и шагнул вперед, но девушки уже не было в шатре.
…Когда Агнес вернулась домой, ее на лестнице ждали Мённикхузен и Рисбитер.
— Где ты была так долго, дочь? — воскликнул Мённикхузен. — Мы уже беспокоились о тебе! Мы места не находили. Зачем ты так тревожишь меня?
— Нас, — вставил Рисбитер.
Агнес соскочила с седла, не дожидаясь помощи кавалера Рисбитера, передала поводья слуге, подошла к отцу и, не ответив на его вопрос, холодно сказала:
— Теперь я приму любое ваше решение. Мне все равно.
— Что это значит, Агнес? — барон опешил, он еще не видел свою дочь такой равнодушной и холодной.
— Это значит, что я больше не буду противиться воле отца, и свадьба, которой вы оба хотите, может наконец состояться…
— О, этого я давно ждал, — улыбнулся Мённикхузен, — и послушания твоего, и согласия, — говоря это, он задумался, однако; он пытался предположить, что же такое могло произойти в последние час-два… что же заставило изменить своенравную дочь свое решение; но не мог дать себе сколько-нибудь вразумительного ответа.
Юнкер Ханс, между тем, схватил руки своей невесты и покрыл их поцелуями, а затем он совсем отважился: принялся целовать и ее бледные крепко сомкнутые губы. В своем упоении он не замечал, что Агнес в его объятиях оставалась холодной и равнодушной; ее можно было бы сейчас сравнить со статуей.
— Наверное, прогулка верхом пошла тебе на пользу; наверное, ты нескучно провела время, что твое жестокое сердце так внезапно смягчилось, — пошутил Мённикхузен.
— Да, это была очень веселая прогулка, — кивнула Агнес, спрятав за слабой улыбкой сердечную боль.
— Если она принесла такие хорошие последствия, я не стану тебя бранить, как сперва намеревался. Но не могу тебя, дочь, хотя бы не пожурить… Согласись, это с твоей стороны было неосторожно — выехать из города поздно вечером и почти одной, в то время как повсюду рыщут грубые, разнузданные люди Иво Шенкенберга. Надеюсь, ты не столкнулась с ними?
— Нет, — равнодушно ответила Агнес. — Мне незачем бояться людей Шенкенберга. Они знают меня, они меня пальцем не тронут. Гораздо большую опасность для девушки представляют юнкеры, каких в Таллине собралось, как мышей в поле. Столкновение с ними было бы нежелательно…
— Если бы ты взяла с собой меня, — подал голос Рисбитер, — то могла бы не бояться никаких столкновений.
Губы девушки вздрогнули, просилось наружу рыдание, но она нашла в себе сил подавить его.
«Ах, глупый Рисбитер! Опять ты!..»
— Да, Агнес, — мягко поддержал будущего зятя Мённикхузен, — я от души радуюсь тому, что ты теперь переходишь под защиту более молодого и сильного человека. Я не думаю, чтобы он тебя любил больше, чем я; но он, вероятно, сумеет лучше защитить тебя от какого бы то ни было насилия и от твоего собственного легкомыслия, чем это удалось мне.
Благородный рыцарь, растроганный, по-старчески роняя слезу, обнял дочь и поцеловал ее в чистый лоб. Видя в этом хороший пример для себя, юнкер Ханс собрался было во второй раз пойти на штурм желанных уст невесты, но та, заметив его намерение, выскользнула из рук отца и поспешила подняться по лестнице в свои покои.