— Ах тетя! Что вы такое говорите? — Агнес боялась поднять на нее глаза, чтобы не выдать себя, не подтвердить взглядом правоты тетки.
— Мужчина!.. — повторила тетка с таким выражением в голосе, будто произнесла имя дьявола.
Аббатиса при этом вздрогнула, как будто некая «страшная мысль» коснулась ее сознания, поманила соблазном. И она истово перекрестилась.
Агнес не произнесла ни слова.
— Что ты можешь на это ответить? — глухим голосом, будто из подземелья, спросила аббатисса.
— Ничего, — тихо ответила Агнес.
— Ты должна сознаться: кто твой возлюбленный?..
Это слово пробудило в Агнес чувство женской гордости. Оно еще напомнило ей о том, что она не одна в этом свете, что где-то под небом, под звездами и солнцем есть любимый ее — Габриэль, с которым она однажды соединится — несмотря ни на что соединится навсегда. Ах, по сравнению с воспоминанием о любимом… и теткина злоба, и строгий монастырский устав, и высокие монастырские стены — ничто. Все трудности, все печали преодолимы, когда в твоем сердце живет любовь!
— Хотя ты и моя тетя, но так говорить со мной ты не имеешь права, — сказала она, поднимаясь со скамеечки.
— Оставайся на месте! — прикрикнула на нее аббатиса. — Ты, негодница, вздумала меня учить, как я должна говорить с тобой?
— Я не негодница, — вспыхнула Агнес.
— Ты такая же негодница, как и тот негодник… негодяй, которого ты любишь!
— Я никогда не смогла бы полюбить негодяя, — заметила Агнес с ледяным спокойствием, так как чрезмерная резкость тетки начала возбуждать в ней презрение. — Как никогда не смогу смириться с отношением к себе как к человеку недостойному.
Но тетка пропустила эти ее слова мимо ушей:
— Впредь здесь позаботятся о том, чтобы ты вторично так низко не пала; но сейчас ты пала, племянница, — ты вздыхаешь о человеке, который по своему сословному положению недостоин тебя. Если бы он был достоин тебя, ты бы уже давно во всем призналась. Давно бы рассказала о нем отцу. Но все это делается втайне, украдкой, шепчутся в темных углах, тискаются, должно быть, и… Бог знает, что там еще творилось! Бог знает, до какого тяжкого греха может довести юное легкомыслие! — аббатиса опять вздрогнула и перекрестилась. — Ты хотела пойти по следам сестры твоего отца? Последовать этому дурному примеру? Тайно бежать из родительского дома и навлечь величайший позор на себя и своих родных? — задавая эти вопросы, безжалостная аббатиса словно забивала гвозди в тело девушки. — Кто знает, что еще могло бы случиться, если бы ты дольше оставалась в Куйметса… без моего неусыпного присмотра!..
— Магдалена Цёге! — Агнес с нескрываемым презрением оборвала речь тетки. — Если вы не стыдитесь позорить то имя, которое я имею честь носить, то вспомните, по крайней мере, что вы — аббатиса монастыря Бригитты. И не стыдно вам наводить на меня напраслину?
Этот упрек имел, однако, действие совсем не то, на какое рассчитывала Агнес; аббатиса вместо резких слов стала пользоваться более ядовитыми.
— Именно потому, что я хотела сберечь славное имя твоего отца, барона Мённикхузена, от нового позора, я и предложила старику свою помощь: взяла тебя под опеку, — сказала она хриплым голосом. — Ты должна знать, дорогая, что не вырвешься из моих рук до тех пор, пока упорство твое не будет сломлено силой и пока твои помыслы, ныне блуждающие на ниве греха, не будут перенаправлены к благу.
— Я не могу поверить, чтобы мой отец отдал меня сюда в заточение, — воскликнула Агнес. — Не могу поверить, что он, зная о вашей жестокости, о ваших подозрениях, согласился принять вашу помощь. Вы, верно, обманули его; вы ему другое предлагали…