Ивану Михайловичу стал ясен замысел закоренелого преступника и предателя Родины. Спасая свою шкуру, Голубев сочинил себе новую биографию. Страшась возмездия, он открывал все, что касалось его недавнего прошлого, связей с иностранной разведкой и готов был принять наказание за это. Вызовом американского катера шпион надеялся на смягчение наказания. И кому тогда придет в голову искать еще какие-то детали из его биографии. Ведь он же «ничего не скрывал».
В этот же день Михайлов начал действовать решительно. Голубев вошел в кабинет, поздоровался, попросил сигарету.
— Дней десять назад мы с вами вели разговор о стихах. Помните? — спросил капитан.
— Помню, — ответил преступник и даже смущенно заулыбался при этом.
— Так вот, Евгений Георгиевич, сегодня мы снова почитаем их.
Лицо Голубева стало серым. Слишком большой неожиданностью для преступника было сейчас, когда все как будто осталось позади, услышать свое настоящее имя. Михайлов видел, как тот пытается взять себя в руки. Значит, решил бороться дальше. Твердым голосом Голубев произнес:
— Меня зовут Александр Михайлович.
Не обращая внимания на эту поправку, капитан продолжал:
— «Звали, Женька, тебя Голубком…»
— Так что же, из этого вы и делаете вывод, что я Евгений Георгиевич? — перебил Голубев следователя.
— А в стихотворении, кстати, отчество не указано. Но зато есть фамилия — Голубев. А вот ваша фотография, взгляните!
Голубев сразу сник. Тяжело опустился на стул, на лбу выступили крупные капли пота.
— Рассказывайте все начистоту, хватит играть в прятки.
Не сразу тот собрался с силами, Михайлов не торопил. И, наконец…
— Да, я Голубев, — выдавил из себя преступник. — Голубев Евгений Георгиевич…
— Дальше!
— В 1942 году я вместе с родителями был угнан…
— Оставьте в покое родителей. Иначе нам снова придется читать стихи: «Я приехал теперь в Исфаган».
— Я не был в Иране, — прохрипел Голубев и прикрыл лицо рукой.
— Выпейте воды!
Михайлов протянул стакан. Голубев взял его дрожащей рукой и, расплескивая воду на костюм, выпил.
— Географию, как выяснилось, вы знаете. Даже то, что Исфаган находится в Иране. Теперь рассказывайте, как в тысяча девятьсот пятидесятом году вы перешли границу Советского Союза…
Через полчаса в материалах следствия появились новые фамилии, города, адреса. Голубев рассказывал теперь уже все.
— А потом… потом я носил фамилию Алексеевский, Григорий Владимирович, — медленно говорил он. — В эту пору и познакомился с Кошелевым, а через него с американцем Стифенсоном, мы его звали «Стив». Он обучал английскому языку. Позднее он отправил меня в Иран, в одно курортное местечко. Там я жил на даче, которую занимали американцы. Однажды ночью мы со Стивом вылетели в Мюнхен. На аэродроме встретил американец по имени «Василий». Он мне дал имя Георгий Мюллер.
— На сегодня достаточно, — сказал Михайлов. — Теперь мы благополучно добрались до того места вашей биографии, откуда вы не боялись говорить правду.
Капитан вызвал конвойных, и Голубев, сгорбившись, словно из него вынули кости, поплелся к выходу.
12
Саша Яблочкин медленно бродил по казарме: то остановится у пирамиды с оружием, то поправит салфетку на тумбочке, то проведет пальцами по струнам гитары Куприяна Трифонова и молча слушает, как она звенит.
Чего же запечалился ефрейтор? Была тому причина — сегодня последний день его военной службы.
Так всегда случается в солдатской жизни. Приедет парень служить, поначалу тоскует по краям родным, потом привыкает. Полюбит полк свой, роту, отряд, заставу, и нет ему жизни привычней. Потом начинает считать дни до окончания службы, торопить время. А приходит пора уезжать домой — и снова тоскует молодая душа: жаль расставаться с добрыми друзьями-товарищами, с командирами, которые учили военной науке, даже с жесткой подушкой, на которую клал голову после трудных походов.
Нет, не один Яблочкин печалился в тот день. То же чувствовал и сержант Павел Шелков. Кстати, его и Николая Хлыстенкова наградили за то задержание медалями «За отличие в охране государственной границы СССР». Теперь Шелков передал другу командование отделением — тому присвоили звание младшего сержанта.
Все как будто ладно — а сердце болит, и вдруг — совсем не хочется уезжать.
…Минута расставания. Из отряда пришел автобус. Крепко жмут руку товарищи.
— Саша, пиши!