Давай, Витя, давай, дави на мою душу, распирай мое сердце, плескай на мой огонь, на мои угли керосином, бензином, скипидаром, соляркой, рассказывай про свою жизнь, про свой отряд, про гибель своих друзей-товарищей.
Работа в "Партизанской правде" не понималась Славкой как профессия, это была война. Но вдруг он увидел эту профессию, она открылась ему так, как никогда еще он не думал о ней. Там, в "Смерть фашизму", в отряде своем, он ходил в разведку, стоял на постах, возвращался усталый, но живой и счастливый с боевых заданий, после коротких стычек с врагом, там часто жизнь попадала под черную тень смерти, но он был один на один со смертью и с жизнью, со своими днями и ночами, со своей судьбой. Он уставал и отсыпался, и усталость проходила. Эта же профессия почти освобождала его от риска быть убитым, не совсем освобождала, но на много дней подряд, зато она соединила его с другими жизнями, с другими судьбами, приковала к риску, тревогам, страданиям и гибели других людей, приковала и не отпускала от себя, не давала отоспаться, отдохнуть от других, от этих повешенных и расстрелянных, от Веры Дмитриевны, от Инночки, от Ласло, его маленьких Яноша и Дьердя, его любящей и страдающей в далекой и страшной загранице худенькой Люци, от всех людей, которых он знал и которых никогда не видел в глаза, от этой вот теперь еще одной несчастной разведчицы Сонечки, Софьи Калмыковой, к которой они едут сейчас с инструктором политотдела, как и от самого этого инструктора Виктора Цыганкова. Он не мог, как бы ни устал, что бы ни было у него на душе, не мог от всего, от всех отмахнуться, он должен жить ими, их болью и страданиями, их трагедиями и даже их счастьем и радостями, его принуждала, обязывала к этому профессия, которая была в то же время для него войной, а может быть, всего-навсего только войной.
Давай, Виктор Михалыч, давай, инструктор, вали в мою душу все, что есть в тебе, что обжигает твою память, что мучит твое сердце и встает перед тобой по ночам.
- Вот, Слава, - говорит, откашливаясь, тихим своим голосом Виктор, вот ты в газете пишешь, а скажи, можешь ты там написать правду, как есть, как было, можешь или не можешь? Очень меня интересует. И раньше, еще до войны, интересовало. Мы тут вдвоем, в лесу, поэтому можем поговорить.
И опять откашлялся.
- Я пишу правду, - ответил Славка. - Я собираю материал и пишу все, как есть, ничего не привираю.
- Это чего пишешь. А чего не пишешь? Есть же такое, чего ты не пишешь?
- Ну вот про Навлю. Зачем людям знать, что подполье разгромлено? Потом, может быть, а сейчас... Я раньше думал: надо писать и говорить только правду, и учили нас, что самое лучшее воспитание человека и народа - это воспитание правдой. Ведь это же верно. А вот теперь Навля, нельзя, уверен, что нельзя. Если только под видом зверств? Но это же не то, это расправа над организацией, поражение наше, а зачем о поражении сейчас писать, это не поднимает дух. В то же время кажется, что вроде надо писать, пусть знают люди все. Не могу я до конца понять.
- Потом ведь, - перебил Виктор, - газетка может попасть к немцам, а все равно писать надо, и о поражении, я так думаю. Но вот есть такие моменты, когда и не разберешь, что правда, а что неправда, не знаешь, на какую сторону становиться. В основном, конечно, мы знаем, где правда, где неправда, но есть такая путаница, такая неразбериха, что я все время мучаюсь, а не могу понять. И выбросить из памяти, вообще отбросить это, как вроде бы этого не было, тоже нельзя. Это же было, это жизнь. Вот я в политотделе работаю, доклады делаю, а ну кто-нибудь копнул бы такое в виде вопроса, посадил бы меня, я не могу на это ответить. Ладно, сейчас можно погодить, а после войны, когда победим, как тогда все это будет описано в истории. Главное - понятно. А неглавное? А неглавное было, может быть, страшней главного.
- Ты, Виктор, хочешь рассказать что-то, давай, рассказывай. - Славка сбоку поглядел на Викторово невыразительное лицо, на его сморщенный в затруднении невысокий лоб.
- Когда был я в отряде, помнил все, а тут отдалился, поделиться хочется, но не с кем. Мы с Катей вспоминаем по ночам, а рассказать некому.
- Тогда не надо рассказывать, - сказал Славка.
- Конечно, не надо. Но мне не рассказывать охота, а понять, разобраться. Не люблю я путаницы в голове.
7
Приехали в отряд. Командира не было, он ушел с группой на операцию, в лагере командовал всем начальник штаба капитан Кочура.
Когда проехали первый пост и попали в расположение отряда, сразу же увидели эти бумажки, развешанные на сучках толстых деревьев. Одно такое дерево стояло прямо возле дороги, Виктор спрыгнул с повозки и сорвал бумагу - приказ начальника штаба капитана Кочуры. Славка остановил лошадь, стал ждать, пока Виктор не закончил чтение. Он читал и вертел головой, улыбался и даже что-то неслышно говорил при этом. Потом сказал Славке, чтобы он трогал, сам пошел рядом с повозкой, бумагу Славке передал.
ПРИКАЗ
по отряду такому-то, от числа такого-то
месяца ноября сего года
Гражданка Калмыкова Софья зачислена в п/отряд 14/1-42 года, где
приняла присягу и была направлена в разведгруппу бойцом-разведчиком,
а также была строго предупреждена о невступлении в связь с
бойцами-партизанами во избежание нежелательных в условиях
партизанской борьбы с немецко-фашистскими захватчиками последствий,
а именно беременности.
В вышеуказанном отношении был издан мною специальный приказ о
недопустимости беременности в отряде.
Разведчица Калмыкова, грубо нарушив мой приказ, а также грубо
игнорируя данное ей строгое указание, вступила в запрещенные
отношения с разведчиком Скибой и в настоящее время имеет результат
беременности, несовместимый с выполнением боевых заданий и с
пребыванием в партизанском отряде, который не является, как мной уже
указывалось раньше, родильным домом, а боевой единицей в смертельной
борьбе с врагом.
За нарушение боевого приказа, выразившееся в беременности,
разведчицу Калмыкову отчислить из отряда с оставлением лагеря в
течение 24 часов.
Начштаба отряда - капитан Кочура.
Что же это за Кочура такая? Славка почувствовал, что он мог бы убить этого человека.
- Вот возьми и напиши, - с улыбочкой, с подвохом сказал Виктор.
Нет, подумал Славка, нельзя... И что же она за жизнь, что писать о ней нельзя?! Не то чтобы запрещалось кем-то, а сам Славка не сделает этого, сам понимает, что нельзя.