Пролог
Несколько лет назад
Сон пришёл к Соре в ночь после особенно тяжёлого дня в школе, когда насмешки Наото и его компании казались не просто колкостями, а невидимыми иглами, прошивающими насквозь. Она погрузилась в сон, как в тёмное, тёплое озеро, и очутилась там.
Зал был огромным и безликим. Каменные стены уходили вверх, в потолочную тьму, где терялись своды. Воздух был прохладен, сух и пахнул старым камнем, дымом и чем-то сладковато-приторным — смесью мёда, спелых фруктов и увядающих цветов. Огромный дубовый стол, тёмный от времени, ломился от яств. На серебряных блюдах громоздились диковинные фрукты невероятных цветов, целые жареные птицы в перьях из сусального золота, пирамиды прозрачных конфет, мерцающих изнутри, как светлячки. Были и знакомые блюда — пироги, но их начинка переливалась радугой, а запах был настолько интенсивным, что кружил голову. Это был пир из сказки, но сказки немного тревожной, на грани кошмара.
Вокруг стола, на высоких резных стульях, сидели фигуры в масках. Они были искусно сделаны, из фарфора или полированного дерева, и изображали животных, птиц, гротескные лица духов. Маска Лисы с хитрыми прищуренными глазами. Маска Ворона с кривым клювом. Маска Барана с закрученными рогами. Маска Свиньи — розовая, с блёклыми щёчками и глуповатыми глазками. Гости ели медленно, церемонно, не произнося ни слова. Звучал только тихий стук приборов о фарфор, да изредка — приглушённое, безрадостное хихиканье из-под маски Лисы.
Напротив Соры, во главе стола, сидел Он.
Юноша. Он казался полупрозрачным, будто высеченным из льда, подсвеченного изнутри холодным, лунным сиянием. Его черты были поразительно тонкими и чёткими, но лишёнными тепла, как у прекрасной мраморной статуи. Длинные, густые ресницы отбрасывали тени на щёки. Волосы, серебристо-белые, ниспадали мягкими волнами на плечи, отливая, как шёлк под невидимым светом. Одежда — простая, свободная белая, напоминавшие то ли хитон. От него веяло не злом, а глубокой, всепоглощающей пустотой. Холодом вечности, скукой, растянутой в бесконечность. И жестокостью — но жестокостью не активной, а пассивной, жестокостью того, для кого всё вокруг — лишь тени на стене, не заслуживающие ни любви, ни ненависти.
Его серые глаза, цвета зимнего неба перед метелью, медленно скользнули по столу и остановились на Соре. Не на её месте, а на ней самой. Он видел её. В его взгляде не было удивления. Было лишь лёгкое, почти неуловимое оживление, как у коллекционера, нашедшего потерянный экспонат.
— Сегодня как-то необычно, — произнёс он. Голос был тихим, мелодичным, но лишённым вибраций живого тепла. Он звучал, как перезвон ледяных колокольчиков. — Не так, как вчера. Вчера… вчера был сон о падающих звёздах. А сегодня… сегодня здесь есть кто-то новенький. Наблюдатель.
Он медленно постучал длинными, бледными пальцами по тёмному дереву. Звук был сухим и одиноким.
— Хотелось бы мне знать, — задумчиво, словно обращаясь к самому себе, произнёс он, — когда цветут персиковые деревья? Здесь, в саду, они всегда в бутонах. Но никогда не распускаются. Скучно.
Неловкая тишина повисла в зале. Гости в масках замерли. Наконец, человек в маске Свиньи — полный, грузный мужчина в дорогом, но безвкусном бархатном камзоле — неуверенно поднялся. Его маска скривилась в подобострастной ухмылке.
— В конце апреля, мой господин, — прозвучал низкий, хриплый голос, на конце фзыки с лёгким, невольным похрюкиванием. — Когда зимний сон окончательно отпускает землю.
— Ах, апрель… — юноша откинулся на спинку трона, и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на тоску. — Так далеко ещё. Целых… сколько там? Мерцаний свечи? Перерождений феникса в камине?
Он с лёгкостью, будто перышко, поднялся со своего места. Рядом, в огромном каменном камине, где поленья горели неестественно ровным, почти синим пламенем, лежала небольшая, сухая ветка. Он подошёл, взял её. Ветка была голая, без единой почки. Он прижал её к губам, и Соре показалось, что он что-то шепчет — не слова, а скорее имя, или обрывок мелодии. Потом он бросил ветку в огонь.
Пламя на миг взвыло. Оно стало фиолетовым, ядовито-лиловым, и в его глубине на секунду проявился контур — то ли птицы, то ли сердца, пронзённого стрелой. Потом огонь снова успокоился, став холодно-голубым.
— Значит, случится это ещё не скоро, — констатировал юноша с такой глубокой, внутренней усталостью, будто только что прожил ещё одну сотню лет в ожидании. Он вернулся к столу, но не сел, а стоял, глядя на пиршество с отвращением и скукой.
Именно тогда Сора, сама не понимая, откуда взялась смелость, нарушила молчание. Её голос прозвучал в зале тихо, но ясно, эхом отражаясь от каменных стен:
— А ты действительно веришь, что конец апреля принесёт что-то большее, чем ты ждёшь? Что распустятся не только деревья?