Истории о людях, что приходят к живущим за помощью и советом, а любую бусину чтут как священный дар, о людях, своими шагами заставлявших поля цвести, а реки — бежать быстрее. Их любовь и верность разгоняли хмарь, но шло время, и они забывали дорогу на плато — может быть, легенды со временем блёкли, а может, путь становился слишком тяжёл. И тогда нужен был новый рассвет, новые тропы для новых людей.
Ину верила: соединившись с небом, встретит их самой первой.
Со следующим восходом Ину исчезла. Туман пропитался алым — но тропы молчали. Йона сбежала к Последней высоте, и царапала чёрную гладь неприступного пика, пока ногти её не сломались, пока собственная кровь не заструилась по раскалённому камню. Когда Лайра нашёл её, она рыдала, не желая возвращаться:
— Видишь, и моя кровь горит, я готова, убей меня тоже!
Бранное, запретное слово — но наказывать Йону Лайра не стал.
— Раз никто не пришёл, — сказал он задумчиво, — значит, некому нас искать.
Я права, я права, я права, — шептала Йона мысленно, пока Лайра вёл её к поселению сквозь багряные отсветы тумана, сквозь ржавые клочья травы, — скоро мы отправимся в путь!
Вслух говорить не решалась — боялась, что Лайра сожжёт её голос снова, боялась, что снова кто-то умрёт.
*
После прощания с Ину поселение накрыла тишина. Живущие погрузились в молчание, а если говорили, то не узнавали собственных голосов. Всем нужны были силы, чтобы смириться с приходом этого нового круга, душного, алого, начавшегося с напрасной потери. Вместе со всеми Йона грустила, не брала в руки струн, не пела — но общее оцепенение её не коснулось. Чёрная искра последней высоты попала в кровь, кольнула в сердце — и разгоралась ликующей лихорадкой. Йона тосковала по Ину, но сильней была жажда пути.
Лайра сжёг мои слова, но все знают — больше нам ничего не не осталось. Скоро мы покинем эту умирающую землю, уйдём к новому небу. Увидим море.
В том, что на новой земле она встретится с морем, Йона не сомневалась. Йона тосковала по Ину, но была благодарна ей. Она не желала, чтобы новый круг стал повторением тысячи прежних. Может быть, потому и не стала частью общей тишины — её желания были слишком отличны, чтобы оставаться со всеми вместе. Йона мечтала о странствиях и не желала появления чужаков.
Но они пришли.
Пришли в непроглядный час, когда багрянец неба сгустился до черноты. Без провожатых нашли общий дом — резной и высокий купол его, созданный кем-то из прежних живущих, светлым плетением реял над умирающими травами, над потемневшими реками. Йона больше не выбиралась в поля, чтобы проверить тропы — и потому не поверила, услышав незнакомые голоса, не поверила, когда чужаки возникли на пороге.
Одежда путников была осыпана крупными каплями — туман застывал на обуви, рукавах, ржавчиной растекался по металлу и ткани. Их было четверо — Искатель, его бледный друг и ещё несколько путников, пришедших не по чужой воле — но и не по своей. Они ничего не искали, лишь следовали — потому до самого конца их лица остались для Йоны размыты.
— Это что у тебя, карта? — глаза Искателя блестели сталью, насмешливые и какие-то голодные на дне. Ни припылённой усталости прежних странников, ни просительной тоски. Там была жажда, какой Йона не видела прежде — сухая и цепкая.
Искатель спрашивал о линиях и кубиках, оплетавших, осыпавших каменный стол — дома и знаки, светлые прожилки троп. Живущие давно разошлись, а Йона всё всматривалась в маленький мир, повторявший очертания мира большого. Йона искала. Представляла себя птицей, сумевшей взмыть до непредставимой высоты, парила мыслью над плато, старалась разглядеть, выхватить среди знакомых троп ту самую, что уведёт отсюда — потому и задержалась сегодня так долго.
— Карта, — откликнулась она, возвращаясь в тёплую комнату, вновь ощущая собственное тело, древние трещины и прохладу камня под ладонями, колкую немоту в коленях. Голоса своего она не услышала, думала, искатель тоже не услышит — но он услышал. Улыбнулся, прищурился остро: