— Ну что ты, Йона. Всё совсем наоборот.
И потянулся к ней, но Йона отпрянула, ударила его по руке — пальцы чиркнули по жёсткой ткани, Йона почувствовала: кожа под этой тканью раскалённая, будто движется. Теснота стен стала невыносимой, и Йона вырвалась из дома, надеясь, что тот вместе с Искателем истлеет у неё за спиной.
Боясь, что так и в самом деле случится.
Она бежала — но под ногами змеились оставленные им тропы, и впереди было лишь небо и взлохмаченный край горизонта. Йона остановилась, вслушиваясь в биение сердца, а когда рассеялись цветные пятна перед глазами — отпечатки душной комнаты, или ярости, или обиды — поняла: небо светлее, чище. Только за краем гор, за далёким обрывом знакомого мира вспыхивали, разливались зарницы, глухо и отдалённо прокатывался гром — вокруг плато бродила гроза. Йона обрадовалась. Гроза — значит весна.
*
И правда — весна приближалась.
Воздух становился гуще и слаще, выше поднимались зарницы. Дома других живущих отступали от общего дома всё дальше, а сами они появлялись всё реже. Однажды Йона встретила среди холмов Эдельву и не узнала её — так прозрачны стали её волосы, так посветлела кожа. Словно сотканная из тумана, Эдельва стояла в ярких волнах, в душистом облаке запахов, солнечной пыли — потерянная, забывшая себя. На миг Йона почувствовала мстительное ликование — своими историями ты свела с ума Ину, но в них не было правды, всё по-другому — но устыдилась злой желчности этих мыслей. Взяла Эдельву за руку и отвела к её дому — светлому, с окнами синими, как пойманная зеркалом высь. Сейчас в этих окнах реяли тёмные шпили — прозрачные и далёкие, но вонзавшиеся в небо, как Последняя высота.
Йона сама не заметила, как вслед за Искателем стала звать общий дом храмом.
— Да, всё верно, — улыбался Лайра, мягко и чуть устало, — это твой храм.
Йона боялась, что Лайра изменится вслед за остальными — но он оставался прежним. Порой вопросы и рассказы Искателя наводили на него странную то ли задумчивость, то ли тоску — Йона надеялась, что он думает о её словах, сожжённых зимой, теперь утерянных, но так и не решилась заговорить об этом. Знала, что нужно спросить об этой дороге, невыбранной — ведь если верить рассказам Искателя, мир вокруг плато затянут тем же плотным туманом, что так долго висел над долиной, а значит, этот круг может оказаться последним. Знала, что нужно поговорить о будущем — но откладывала на вдох, на шаг всё удлинявшейся тени, на оборот солнца. Нарушить данное себе обещание проще всего и всего больней. Шли дни и ночи, Йона молчала — а потом стало поздно.
*
В день, когда демон предал Искателя, Йона встретила в зарослях зверя.
Ягоды и травы, знакомые и новые, перемешались в её корзине. От запаха, бродящего в тёплом воздухе, кружилась голова — и когда высокие травы впереди качнулись, а среди стеблей мелькнула тёмная шкура, блеснули настороженные глаза, Йона решила, что грезит наяву. Порой до плато добирались птицы, порой в речных водах можно было различить блеск чешуи, а над полевыми цветами — мелькание маленьких крыл, прозрачных или ярких. Ветер ли приносил их, или чьи-то видения — все эти существа не оставались на плато дольше сезона. Ину рассказывала о змеях, говорила, что змеи — живые дороги, скользят между мирами и так проникают на плато, но Йона считала, что это выдумки.
Удержаться здесь могли лишь живущие и те, кто искал их помощи — те, кто мог осознавать себя и свою цель достаточно ясно и долго.
Но завеса трав отхлынула в стороны, и зверь шагнул к Йоне — почти равный ей ростом, чёрный, тяжёлые лапы приминают могар и осоку, утробный рык перекатывается в горле, как гром. Но смотрел он так внимательно и разумно, что Йона шагнула ближе, зачарованная переливами чёрной шерсти, забывшая о плотоядности животных, всегда внушавшей ей отвращение, когда она слушала о ней в историях Эдельвы. Зверь обнюхал протянутую руку — его бархатистый нос был шире ладони Йоны — и склонил голову, припадая к земле. Это было так дивно и странно, что у Йоны перехватило дыхание.
Всю жизнь она слушала о чудесах — о подвигах, на которые могла бы вдохновить, о городах, которые могут вырасти на плато или у его подножья, о волшебных исцелениях и губительных заклятьях. Всё это были возможные чудеса, от множества рассказов почти привычные, потёртые, как старые листы. Но это существо, на плато невозможное, узнавшее и признавшее Йону, поразило её сильней, чем воплощение чудес из историй. Наверное, так должно было быть, когда...— успела она подумать, или понять — и тут Искатель её окликнул.