А Даша…
Чёрт подери! Он и не думал, что умеет так остро чувствовать присутствие другого человека в своей жизни!
Как будто в один день исчез тот чудесный витамин, что поддерживал его существование, и лишь Дашей могло восполниться отсутствие необходимого вещества. Видеть её, слышать, чувствовать запах её – горьковато-стерильный букет карболки, можжевеловых курений и мятного зубного порошка – вдруг превратилось в насущную потребность, справиться с которой было сложнее, чем с жаждой или голодом, чем с потребностью во сне. Чувствовал Доктор прежде, что война задушила внутри него всё человеческое: способность чувствовать и воспринимать, но к счастью это оказалось неправдой. Когда смерть дышит за плечом, а каждое следующее утро может статься последним, не остаётся выбора – приходится пить жизнь, смакуя каждый глоток и ощущая весь букет пьянящей амброзии.
Уютная Даша была и домашняя…
– Ох, вернусь, и первым же делом сменю эту униформу на новое платье… Сошью себе нарядное, как никогда не носила. Хочу голубое и шампань, вырез-каре, а юбка узкая и небольшой трен из голубой органзы… Понимаешь? Да нет, что это я за глупости болтаю!.. Не обращай внимания, – заулыбалась она чуть виновато и пристроила поудобнее голову на его плече, обтянутом рубашечным полотном.
Доктор дёргал её за кончик упругого локона, выбившегося из-под платка, и тихо улыбался тоже. Но так, чтобы Даша этого не заметила.
Существовали они в безвременьи, здесь и сейчас, где слова были излишни. Дни пролетали в неистовом ритме… Уже стало привычным, что небо может падать и гореть, и даже когда от грохота разрывающихся снарядов закладывало уши, сердце работало ровно, как метроном. Но что бы ни случилось, Доктор не сомневался: они не потеряют друг друга.
– Вместе… И это будут не бомбы, а майская гроза за окном… Когда-нибудь… Ведь правда?
С начала войны госпитальное сестричество пополнялось дамами и барышнями из разных слоёв общества. Сама императрица и великие княжны – все четыре, даже меньшая – Александра, которой в ту пору шёл пятнадцатый год, – в стремлении исполнить свой гражданский и духовный долг, облачились в форму и трудились в лазаретах.
Облачение сестёр по строгости напоминало монашеское, только вместо подрясника надевалось платье простого кроя: зимою тёмно-синее шерстяное, летом – из светлого ситца. Поверх платья – белый передник с карманами и белый же апостольник. В смирении и строгости утоляли сёстры страданиях раненых и зачастую гибли вместе с ними под градом снарядов и пуль.
Пересыпая в памяти песчинки-мгновения, Доктор неоднократно задумывался над тем, каким же мужеством необходимо обладать, чтобы, оставив мирную жизнь, подвергнуть себя опасности во имя служения ближнему. И пускай даже устав ордена не предполагал принесения монашеских обетов – сёстры были вольны в любой момент покинуть общину, Доктор ежедневно видел сам, что такое война, и потому вдвойне преклонялся перед решением сестёр.
Лето постепенно перевалило за середину и уже близилось к концу. Погода безо всякой прелюдии резко переменилась, похолодало, частые ливни превратили дороги в раскисшее месиво. За последние недели фронт вернулся вёрст на пятьдесят западнее, и санитарная рота отступала вместе с полком.
На попечении сестёр милосердия оставалось около пятнадцати человек – раненые во время последней атаки и те, кого опасно было теперь перемещать. Среди последних по несчастливой случайности оказался молоденький подпоручик Петя Крейцер, который свалился с лошади – лопнула сгнившая от сырости подпруга, – да так неудачно, что, приложившись головой о камень, четвёртый день он метался в бреду. Ему выпилили кусок кости в своде черепа – освободили место для отекающего мозга. «Вот, сегодня отойдёт, как Бог свят!…» – шептались сёстры, но из последних сил и каким-то чудом Петя ещё жил.
Единственное, что радовало в госпитальном существовании, это то, что пока хватало морфия для раненых, и то, что Даша была рядом.
Даша рассказала, что родилась и выросла в имении под Кобургом. Отец – помещик, мать умерла вскоре после рождения второй дочери, за Дашей и сестрой ходила незамужняя тётка с отцовской стороны, которая нашла утешение в обучении сельской ребятни грамоте и счёту. С Дашей давали солидное приданое, однако никто не спешил взять в жёны рябенькую огненно-рыжую барышню. Было ясно – хорошей партии ей не сделать, а без любви идти замуж ей претило, да и призвание своё она искала в другом. Довелось ей побывать и под Акъяром в осаду, а после того, как город сдали, она долго колесила по полям сражений с санитарными обозами, пока не оказалась приписана к нынешнему, где и встретились они с Доктором.