Следующий год показался ей адом. Десятичасовой рабочий день в фирме у Германа, а потом ночная смена с Климом на руках и учебниками перед глазами. Несмотря на то, что няня могла оставаться и на ночь, Вагнер предпочла хотя бы так, но проводить время со своим ребенком.
Спустя три года Ятт отвел Киру к именитому стилисту. Тот превратил гадкого утенка в прекрасного лебедя – Кира стала той Кирой, от которой мужики сворачивали шеи. Удивительно, но тогда она этого просто не замечала.
А после выпускного в академии Вагнер впервые воспользовалась услугами ночной няни, а сама отправилась в гостиницу. С Германом.
Карма у нее, видимо, такая, праздновать окончание учебы в кровати с мужчиной.
Это не было любовью в привычном понимании слова. Со стороны Киры – непростой замес из благодарности, восхищения и воздержания, а со стороны Германа – сродни чувствам Пигмалиона к своей Галатее.
Ятт был безнадежно женат на дочери нефтегазового магната и, по собственным признаниям, никогда не собирался с ней разводиться. Многие удивятся, но Кира не испытывала мук совести по этому поводу. Такие мужчины, как Герман, никогда не удовлетворяются женой. Вагнер даже не тешила себя мыслью, что своей жене он изменял только с ней. Розовые очки давно уже разбились стеклами внутрь. Зато Кира не претендовала на Германа в глобальном плане. Уводить его из семьи, упаси боже, не собиралась.
У них был красивый пятилетний роман – с совместными отпусками на островах, деловыми поездками по миру, дорогими подарками и бесценным опытом.
Кира ценила то, что он всегда находил время для её сына. Они вместе рыбачили и охотились, смотрели футбол и устраивали спарринги. Вагнер была спокойна – свою порцию мужского внимания её сын получал.
Возможно, так бы продолжалось и дальше, но одновременно произошли две вещи: жена Германа после продолжительного лечения наконец забеременела, а их с Яттом и Климом засекли выходящими из ресторана репортеры.
Журналисты тут же вынесли эту новость на все первые полосы. Клима мгновенно, как само собой разумеющееся, записали Герману во внебрачные сыновья.
Пока жена Германа лежала в больнице на сохранении, Кира только и делала, что опровергала журналистские сплетни. Ятт тоже вставил своё слово, назвав Киру своим лучшим работником и близким другом семьи, а Клима – крестником.
Извалявшись в такой порции гнилья, Кира пришла к выводу, что с их романом пора кончать. Герман сопротивлялся, но так, скорее для проформы. А уж после рождения дочери ему и подавно стало не до Киры. Девочка родилась недоношенной, с целым букетом тяжелых заболеваний.
И уж теперь-то Кирина совесть молчать отказывалась.
Кто что думает??)) Делитесь в комментариях))
Глава 5. Брагин
–Я победил тебя игрой и бредом и тем, что был свободен, а не твой. Теперь я за свою свободу предан и тщетно трусь о призрак головой. Теперь я проклинаю эти годы, когда любовь разменивал на ложь. Теперь я умоляю несвободы, но мстительно свободу ты даешь.
Толик Брагин искренне считал, что хорошая поэзия – лучшая закуска под элитный бурбон. А сам бурбон – лучшее лекарство от сердечных ран. Удивительно, что о существовании в себе сердца узнаешь, только когда его протыкают. В данном случае, женской шпилькой. Поистине многофункциональная обувь.
У него было запланировано много дел на сегодня: разгрести навалившуюся документацию в баре, переговорить с юристами по поводу лицензирования, заехать в автомастерские…но от всей этой рабочей рутины он бы с легкостью отказался взамен на Королеву.
Она была словно сладкая вата из его детства.
Иногда, когда мать уходила в шумный запой, Толика забирала к себе соседка. У нее всегда пахло кислыми щами, отчего тянуло блевать. Он их терпеть не мог, но соседка нашла, чем подцепить его на крючок. После предъявления чистой тарелки, она вела Толика есть сладкую вату. Был в их городе тогда круглогодичный ларёк возле универмага. Усатый продавец дымил, как паровоз, не прерываясь даже в процессе приготовления, из-за чего вата потом немного горчила.
Самая вкусная вещь на свете.
У Толика тряслись руки, когда он её ел. Никогда не выходило растянуть удовольствие, всегда доедал еще до того, как вернется домой. А потом только и остается, что облизывать пластиковую палочку.
Сколько бы ни съел – мало. И запивать водой не хочется, чтобы не потерять привкус жженного сахара во рту.
Лет в восемь Брагину надоело это форменное издевательство, и он перестал убегать к соседке, жрать вату и хлебать щи.
Так вот Кира оказалось той ватой. Сладкой до головокружения, до приторной горечи и трясущихся рук. А сам он – жадным мальчишкой, готовым на всё, лишь бы его больше не лишали лакомства, не заставляли жрать соседские щи.