– Что за глупость! До этого могли додуматься только французы – перевозить лошадей в телеге! – недоумевая воскликнула девушка, кивая отцу. – Но я всё же не могу понять тебя. Ты назвал свою лошадь именем умершей соседки, потому что хотел оставить её в памяти?
– Я работал в королевской конюшне. Это произошло лет за тринадцать до того, как я бежал. И когда в тот день я пришёл на работу, то узнал, что тех жеребят везли к нам. Один из них хромал, и главный конюх хотел отправить её обратно коннозаводчику, но телега уже уехала. Тогда он отдал её мне и сказал продать на рынке или убить. Я простоял там целый день, но её не купили. Я пошёл и на следующий день, но тоже. Третий раз я идти отказался – слишком сдружился с ней за те два дня – и оставил в конюшне. Пришлось мне после этого пройти через некоторые унижения и грубости, но Элиз я отстоял. Ей выделили небольшой уголок. А через пару месяцев моих ухаживаний она поднялась на ноги. В то же время и я сам немного выслужился, повысил жалование и ей выделили место в общем стойле.
– Ты совсем без горечи говоришь о ней. – заметили Анна.
– Я ни о чём не жалею.
– Но ведь её украли! Как ты можешь так безразлично её вспоминать, если по твоим рассказам даже мне понятно, как ты любил её.
– Это всего лишь лошадь. Но… мне неприятно вспоминать о Франции… а она именно её мне и напоминала. – замявшись, ответил Вильям. – Дак что там о расписании?
Он оживился и повернулся к сидевшему во главе стола Хьюго, который, молча, хлебал бульон и слушал рассказ.
– Да, последние пару лет мы так и работаем.
– Ты эксплуатируешь свою дочь! А как же страсти юных лет. – подсмеиваясь, возмутился Вильям.
Но трактирщик воспринял слова мужчины серьёзно, выпрямил сгорбленную спину и строго проговорил.
– Воспитанием своей дочери я займусь сам, а ты знай, что отрабатывай и беги дальше, куда вздумаешь.
Вильям усмехнулся горячести мужчины, но не заметил, как брови его съехались, скатав лежавшую между ними кожу гармошкой, а кисти сжались в два гладких кулака.
«Все следующие утренние действия, если не помните, то можете прочить несколькими страницами ранее, только сегодня Вильям взял с собой нож.»
Весь день Вильям ходил между столами, разнося полные и убирая опустошённые стаканы. Ни с Анной, ни с Хьюго он не говорил, стараясь выслушать большее количество разговоров, из которых потом выцеживал детали быта местного населения. Нового, чем составленная им композиция времени могла дополниться, он не услышал, от того критически приказал себе более об этом не думать.
Каждый вечер паба был не похож на предыдущий. Сегодня ещё до сумерек его покинули практически все посетители, кроме одного мужчины, на вид в летах.
Оставшись без работы в зале, Вильям зашёл за стойку и принялся помогать Анне вытирать стаканы и складывать их под столешницу, где рядом с бочонком с водой, нашёл несколько открытых и уже на половину пустых бутылок с различными видами эля, из которых вчера видел только два.
– Долго он ещё. – третировал Вильям, сверля глазами оставшегося посетителя, от которого только что отошёл Хьюго.
– Думаю питы две, и он уйдёт.
– Это Томас. —продолжила Анна через небольшую паузу. – Помнишь Андрея? Он его отец.
Улыбнувшись девушке во все зубы и прижавшись к ней плечом, Вильям протянул:
– Отпустишь меня с ним поговорить?
– Он сегодня последний, так что можешь считать, что мы закрыты.
Бросив на стол тряпку, который вытирал кружки, Вильям вмиг оказался перед кузнецом. Откинувшись на спинку лавки, высокий мужчина лет сорока держал твёрдой рукой у губ, осаждённых недельной щетиной, кружку, вытягивая из неё небольшими глотками крепкий эль. Взгляд его блуждал в окне, затемняющимся с заходом Солнца, последний свет которого тенью от далеко выступающего, широкого носа покрывал повёрнутую в зал часть лица.
«Ну скорее дальше! Я не допущу траты времени на описание его торса, который, как вы сами должны понимать, у кузнеца был могучим.»
– Я Вильям. – присаживаясь напротив Томаса, назвался мужчина.
– Здравствуй. —протянул кузнец так же медленно, как перед этим отпил из кружки.
– Я, конечно, не хочу ограничивать тебе, но ты последний…
– Знаю. – Томас медленно перебил пылкую речь Вильяма.
– Тогда допей, пожалуйста, быстрее и уходи. – возмущённый манерой кузнеца и темпом речи, которым тот посмел остановить его, почувствовавший в этом намерение Томаса отобрать у Вильяма контроль над разговором, осадил он.
– Уйду, когда допью.
Даже если бы кузнец обратил внимание на лицо, сидевшее напротив него, он, так как по натуре своей был невозмутим, ничего бы не ответил на обезобразившую фасад Вильяма улыбку, из-за закрепления которой у него свело мышцы, треснула верхняя губа, а зуб, соскочивший с кости, ударился о язык. Но Томас, отпив следующую порцию эля, продолжал наблюдать за сумеречным небом, а Вильям не продолжал говорить, хотя до начала из диалога имел большой интерес к этому и придумал достаточно вопросов, чтобы задержать мужчину на две питы.