– Меня зовут Элисса. Мы с вами интересно встретились, неправда? – она сделала лицо более мягким: подняла уголки губ так, чтобы округлились яблочки щёк, а на правой проступила неглубокая ямочка, натянула кожу лба, сдвинув назад уши. – Если вы беспокоитесь о неслучайности нашей встрече на рынке, то я даже не знаю, как вас разуверить. Я помогаю Олиссеусу и работаю в школе, а уже завтра я должно начать преподавать, но мы продали только половину привезённых ваз. Олиссеус не хочет возвращаться в деревню с товаром, но и я одна вернуться не могу. Вы можете нам помочь? Мы только попросили бы вас рекомендовать каждому вашему покупателю кувшины Олиссеуса- вы бы очень помогла нам, оказав эту незначительную услугу.
– Ладно. – на его лице проскользнула усмешка, но тут же исчезла, оставив после себя бесчувственное выражение, которое Биррий отвернул к ящикам, в которых лежали ещё не выгруженные на стол товары.
«Может быть продолжить разговор? Нет, нет, нам не до него. Согласился, и хорошо, но мы за два дня продали только половину, а остатки должны продать за один! Надо лучше призывать этих скряг. Тогда нет смысла заходить в женские ряды… А вот на улицу выйти можно.»– решила Элисса и, ослушавшись мастера, перешла колонны.
В ранний час люди уже стали наполнять улицы, проходя по ним группами или в одиночестве, но даже последние вскоре находили собеседников. Элисса не щадила себя и под выжигающим дневным Солнцем перебегала из-под сокрытого под крышей рынка на площадь. Олиссеус, занятый увеличившимся спросом на его изделия, не замечал долгого отсутствия помощницы и только раз, пока она присела отдохнуть, вручил ей монету и предложил девушке купить себе фруктов. Но несмотря на количество приложенных усилий к наступлению вечера- того положения солнца, при котором в прошлые дни они заканчивали работу- оставалась пара непроданных ваз. Элисса и не надеялась уговорить мужчину вернуться домой без их реализации, так как мастер был целеустремлён в своём намерении не приезжать в следующий раз со старым товаром, о чём настойчиво повторял Элиссе утром и днём.
Не скоро, но к их воспрявшему духу, утомившемуся за день, посетивший их через полчаса мужчина купил все оставшиеся вазы. Элисса и Олиссеус покинули рынок одними из последних, и, не замечая черноты неба, ярко освещённого луной, девушка предложила сейчас же выехать в деревню, но мастер отказал, ссылаясь на слепящую темноту и возможность по дороге встретить грабителей, но понимая то, как важно Элиссе завтра же быть в школе, уточнил, что выедут они ранним утром и успеют к началу занятий. Элиссу слова Олиссеуса привели в более спокойные чувства, и они заторопились к дому Тимокла, где без обеда легли спать, перед чем мастер предупредил друга, что покинет его завтра, а Элисса попросила Азию приготовить ранний завтрак.
Утром были долгие проводы, на которых не присутствовал спящий Биррий. Дольше всех конечно же не могли расстаться Олиссеус и Тимокл, которые то обнимались, то пожимали руки, то уверяли друг друга о скорой встрече, которую мастер пророчил через несколько месяцев, а хозяин дома уверял, что приедет сам через пару недель. Проведя так несколько минут Олиссеус опомнился о том, что своими любезностями задерживает Элиссу, и, простившись с другом в последний раз, покинул его дом.
Пустая повозка легко катилась по безлюдным улочкам Платей, и лошадь несла её быстро и бесшумно, …
«Это, конечно, если сравнивать с тем, как она звенела тогда, нагружённая вазами.»
… в направлении к выстроенным вокруг полиса защитным стенам, возвышавшимися на пять метров, через которые небольшие государство можно было покинуть сквозь единственные ворота. Высота сторожевых башен увеличивалось, и Элиссе, мысли которой начали упрекать девушку за бездумное путешествие, казалось, что, свернув ещё за несколько домов, они выедут на улицу, ведущую к выезду.
Они ехали молча, и заливистый плач нескольких громких голосов испугал лошадь, от чего та заржала и остановилась на середине улицы, из впередистоящего дома которой вышла необычная процессия: впереди, держа в обеих руках высокую чашу, шла женщина, за ней четверо мужчин несли носилки, на которых на белом одеяле лежало тело, завёрнутое в белую тунику и плащ, который не был ничем привязан, поэтому полы его ниспадали; следом шагал десяток мужчин, выражавшие свою печаль сдержаннее женщин, числом примерно того же, которые не только рыдали, что могли слышать даже на соседних улицах, но они вздыхали, падали, били себя в грудь, а загоревшие их лица опухли и истинный их цвет смешался с прилившей кровью; колонну замыкали несколько флейтистов, усердствовавших всеми силами, чтобы выдуть из своих скрипящих инструментов мелодию, аккомпанирующую женщинам.