Лизавета что-то спросила у Матвеевича, и, хотя молодой человек поднял взгляд на девушку, к Славе не отвёл и, ответив жестами, снова опустил.
– Я… Ты доел? Мы всё, Павел Анатольевич, так что будем ждать тебя у изолятора. С вами был рад встретится, вы заходите, а то снова в кому от скуки брошусь.
Слава заливисто засмеялся и, подхватив поднос с нетронутой едой, отошёл от стола, «небуйная», сосредоточив всю свою сознательность, выражала одно наиполнейшее недоумение, но Клавдий всё-таки не удержался и улыбнулся, и возвращаясь от пункта первой остановки, изолированный продолжал смеяться и, подмигнув Клавдию, вышел из столовой. Павел Анатольевич торопился докончить с завтраком. Слава не заметил Колю, из-за чего тот рассердился. Те, чьи головы были ещё оторваны от еды, наклонились, и «небуйная» в молчании доела завтрак. Павел Анатольевич спешил, но до свинства не доходил, и ускоренно перемолов еду, выскочил из столовой.
– Как ты долго. – возмутился Слава, поджидавший его у лестницы.
– Какой ты противный стал. – нетерпеливо вырвалось у врача.
Слава удивлённо раскрыл рот, кончики которого приподнялись улыбкой, но Павел Анатольевич её не разглядел.
– А знаешь, я с тобой согласен. – Слава решил продолжить мысль, когда мужчины спускались по лестнице. – Я изменился. Я это знаю. Но не тебе… хотя почему не тебе?.. Ну да, не тебе. Ты ж меня «прошлого» и не знал.
Павел Анатольевич почувствовал неприязнь к Славе с месяц назад, и всё больше встречаясь с ним перенёсся в брезгливость к этому человеку – слишком едко мужчина отзывался в присутствии врача как о посторонних вещах, так и о нем, и в большинстве из-за новых прозвищ медика, не взирая на его восклицания о субординации. Однако Павел Анатольевич не забывал об известной только ему «особенности» Славы, но первичный азарт раскрытия способностей тела госпитализированного, сменился рассудительной заботой о репутации и вызов знакомых из РАН откладывал до того, пока он сам не раскроит ожидаемого.
– Павел Анатольевич! – поддёрнув в конце голосом, ребячески взвизгнул Слава, когда они спустились на первый этаж и, повернув в сторону выхода из госпиталя, ответил на вопросительный взгляд врача. – А что, если, – он тянул слова отходя к пропускному пункту, – я убегу. – он топнул и пригнулся, как будто приготовился бежать.
– Сомневаюсь. – хладнокровно осадил мужчину Павел Анатольевич.
– Сухарь. – улыбка сошли, и Слава развернулся к изолятору.
Войдя в зал, Слава снова приободрился и, пробежав по помещению, прыгнул на кушетку.
– Начнём опыты?
Искра мелькнула в тёмных глазах, как будто в них вливалась вся ненависть, подавленность и остальные отрицательные эмоции, испытанные в жизни Павла Анатольевича, задержалась, ушла вглубь, но не потухла. Ему даже припомнились школьные обидчики, дразнившие мужчину из-за лишнего веса на протяжении всех лет обучения и преподаватели, не возлагавшие надежд на его успеваемость, а иногда и в глаза говорившие о его «никчёмности для медицины». Теперь они были ничтожны перед его «открытием».
– Расстегни рубашку. – игнорируя вопрос и решив вообще не разговаривать с мужчиной, только если не о важных для пациента и врача вещах, процедил Павел Анатольевич.
– Ты что? Как можно. – Слава удивился и лукаво улыбнулся, но рубашку начал расстёгивать.
Павел Анатольевич включил аппарат, прилепил к груди мужчины присоски, защипнул на запястьях и ступнях холодные зажимы и попросил Славу не дышать. Тот закрыл глаза и, как заметил врач, дышать совершенно перестал. Пропустив с полминуты, машина выплюнула из себя листок с распечатанной кардиограммой. Взглянув на него, Павел Анатольевич начал толкать Славу.
– Ты что делаешь! – грубо воскликнул Слава, открыв глаза.
– Ты меня хорошо видишь? Не расплываюсь, без дымки? – волновался врач.
– К чему это?
– Для справки.
Изолированный в лице не поменялся, оно осталось настолько же исхудавшим и побледневшим, как когда они шли по лестнице, поэтому волнение Павел Анатольевич прекратил.
«Но стоит заметить, что во время завтрака оно приобрело живой оттенок.»
Слава ехидно прищурился и, не застёгивая рубашку, перешёл на другую кушетку.
– Не волнуйся. Это одна из моих особенностей. Давай дальше. Я в «Небуйную» хочу.
Павел Анатольевич отошёл к столу и, положив к медицинской карте Славы листок с почти горизонтальными чертами и небольшими волнами сердцебиения мужчины, возвратился.
Слава съёжился, когда к его телу прикоснулась холодный, скользкий датчик аппарата УЗИ. Мужчина задрожал, но вскоре расслабился и проскрежетал: