Около полуночи Клавдий зашуршал одеялом, стянул такое же с Бориса и подошёл к Славе.
– Я ждал раньше. – прошептал мужчина, глаза которого, всё ещё открытие, привыкли к темноте, и он сумрачно, но чётко видел обозначившееся вокруг тела короля одеяло.
– Мы думали, ты не вернёшься.
Но коли так…
– Да пойдём уже. – недовольно бросил Слава и, бесшумно встав с кровати, укутался одеялом и пропустил Клавдия к балкону, так как забыл, где скрыт в оконной раме замок от двери.
Они вышли на балкон, Слава придержал дверь для Интерна, всю вторую половину дня молча следовавшего за ним. Клавдий царственно опёрся о перила, а физик втиснулся в угол их стыка. Их тела, освящённые полной Луной, отбрасывали огромные тени на окна.
– Уже не прыгаешь? – усмехнулся Слава.
– Зимою нету в том нужды…
«А раньше подумать была.» – заметил Интерн.
– … Мы долго не могли к тебе прийти.
Ты можешь нас винить.
Сейчас вопрос, терзавший нас, нашли.
Хотим мы просветить.
О том, что помнишь, возвести,
Что прежде чувствовал, сознания усыпления?
– А, боишься. – передёрнув плачами, от пролетевшего по ногам ветра, подстрекал Слава, п оправляя одеяло. – Заметь, я мог играть тобой, если бы сказал, что не помню, но не совру. Я, кстати… нет, лучше сразу прямо, да я помню, что ты меня отравил. Я, кстати, нашёл, что ты подсыпал. Ты специально отмерял или на глаз.
– То помним как бухгалтерская смета,
Мы высыпали пол пакета.
– Только в суп?
– Ни крошки в сторону.
– Ну ты и отчаянный. Ещё бы грамм и я мог умереть! – Слава смеялся, но голос отдавал гневом.
– Мы знаем, что рассказывать ты в праве,
Но понимаем оба, что место ей в глубокой яме.
– Дурачок, если бы я хотел, то рассказал, как только вспомнил, как говорить.
– И думаешь ввести нас под мандраж, Используя нахальственный шантаж?
– Зачем, помилуй. – Слава стал серьёзнее, гнев ушёл, но дикая улыбка осталась, и, в отличие от неподвижно стоявшего Клавдия, он переминался на месте, ударяясь боками о перила. – Мне нравятся твои идеи. Но метод – отравление – ну слишком прост, и если, допустим, с перерывом даже в неделю, отравятся пять человек, это как минимум подозрительно и то, что все они из нашей палаты, тоже странно. В общем много недочётов. Ты это что за один день придумал?
– Нам помнится твой гнев.
Отрёкся ты о деле нашем услыхав,
Изменишь ли ты выбор потерпев?
– Помню и не отрицаю, возвращать клятвы не хочу. Работаю не из верности, а из собственных алчных, тщеславных убеждений. – мотая рукой под одеялом, не спеша объяснил Слава
– Как ты сказал? Поверить мы
Ушам не можем. Право чудесный
Твой порыв, и нам же интересны
Его предвестье знать, любезный.
– Не убедительно играл? А жаль, сильно старался. – каменное лицо Славы смягчилось.
– А может ты глумиться
Счел приемлемым над нами?
Не смей над нами так срамиться,
Коль так, и наши очи заблестят огнями! – в глазах Клавдия, в другом течении от его слов, темнела растерянность, но он смотрел в даль, а лицо не морщилось, и как не пытался Слава понять его чувства, не выходило.
– Да хватит, перестань стесниться. Да я помогу тебе и не шучу. Да, поменял взгляд. Забудь, что Вячеслав Владимирович (он произнёс имя быстро и небрежно) тебе говорил. Я говорю, что думаю.
– Посмел критиковать ты наши планы.
Имеешь ли ты свой в противовес.
Или несёшь с собою только небесны манны.
Какой же твой в том интерес?
– Никакая манна не снизойдёт на меня, если я не был бы устремлён к определённому. Интерес… я как-то не задумался. – Слава повернулся к Интерну, тот развёл руками. И тут мужчина накинулся на Клавдия, его руки расслабили хват, и одеяло спустилось до плеч. – Ты вбил мне в голову эту идею. Эти слова крутились в голове, не отпускали. Я…я сам бы никогда, но ты! Всё придумал ты, первопроходец. Я придумал так много случаев. О сколько времени! Скажи, кто будет первым?