Впечатление, которое Джим произвел на нашего друга, добавило еще одно к тем, которые определили его дальнейший курс. Странное это было впечатление, в особенности потому, что как-то очень быстро сложилось — мнение о Джиме составилось у него за двадцать минут, и его прежде всего поразило, что сейчас он увидел его новыми глазами — совсем не так, как в Вулете, где провел много лет. Покока там согласно и дружно, хотя и не вполне осознанно, ни во что не ставили — считали пустым местом. И это вопреки тому, что он был человеком без всяких изъянов, человеком веселым, к тому же одним из ведущих деловых людей Вулета, и такое решение своей судьбы он принимал совершенно спокойно — ведь во всем остальном она явно, с его точки зрения, его не обделила. Он, видимо, желал сказать лишь: да, есть целая область жизни, в которой деловых людей в Вулете ни во что не ставят. Он просто сообщил Стрезеру о таком положении вещей, не более того, и наш друг — в пределах, касавшихся Джима, — не стал углублять эту тему. Однако воображение Стрезера продолжало работать, и он тут же задал себе вопрос: не связана ли эта область — для тех, кто в ней подвизается, — с фактом женитьбы. Не оказался бы он сам теперь, женись десять лет назад, в положении Покока? И не окажется ли в этом положении, женившись через месяц-другой? Приятно ли будет ему сознавать, что для миссис Ньюсем он пустое место, каким Джим сознает себя — более или менее — в отношении миссис Джим?
Но достаточно было повернуть глаза в сторону Джима, чтобы успокоиться: он не был Пококом; он заявил себя иначе; и, в конце концов, куда выше котировался. Однако он тут же спохватился, вспомнив, что общество там, в Вулете, представленное Сарой и Мэмми — а в более высоких сферах и самой миссис Ньюсем, — было обществом преимущественно женским и что бедняга Джим к нему не принадлежал. Сам он, Ламбер Стрезер, пока еще в некоторой степени к нему принадлежал — странное положение для мужчины; и теперь его преследовала мысль, не будет ли женитьба стоить ему положения в обществе. Впрочем, всему свое время, и эти раздумья, куда бы ни заносило его воображение, не могли служить нашему другу причиной, позволяющей исключить из поля зрения своего спутника, который явно целиком отдался прелестям своего путешествия. Маленький, кругленький, неизменно сияющий, с соломенными волосами и без каких-либо особых отличий, он был совсем неприметен, если бы не пристрастие к светло-серым костюмам, белым панамам, толстым сигарам и анекдотам, что все вместе позволяло как-то его обосновать. Отличительной чертой Джима можно было также считать обыкновение, — вошедшее у него в плоть и кровь, — всегда платить за других, и именно эта его особенность делала его «нетипичным». Именно по этой причине, а вовсе не из-за крайней замороченности или расточительства он первым открывал кошелек, и еще, без сомнения, из-за своих потуг на юмор — правда, никогда не нарушавший условностей и приличий, которые он хорошо затвердил.
Мурлыкая от восторга, пока они катили по нарядным улицам, он заверял Стрезера, что поездка в Европу — свалившееся ему с неба счастье, и спешил заявить, что приехал в Париж не за тем, чтобы предаваться воздержанию. Что погнало сюда Салли, он не знает, но у него одна цель: как следует развлечься. Стрезер поддакивал, думая про себя — неужели Салли нужно вернуть домой брата, чтобы тот стал таким, как ее муж? Видимо, «как следует развлечься» составляло программу всех американцев, и он великодушно дал свое согласие, когда Джим предложил — беспечно и безответственно, поскольку его вещи были отправлены со всеми прочими омнибусом — сделать по улицам еще круг-другой, прежде чем ехать в отель. На Джима не возлагалась обязанность нажать на Чэда, это было делом Салли, а так как, зная ее характер, он предполагал, что она примется за брата немедленно, они, право, не сделают ничего дурного, если немного задержатся, лишь предоставив ей побольше времени. Стрезер, со своей стороны, ничего так не хотел, как предоставить Салли побольше времени, а потому отправился кататься по бульварам и авеню, теша своего спутника и намереваясь заодно извлечь из него толику сведений, чтобы знать, как скоро постигнет его катастрофа. Однако уже через несколько минут ему пришлось убедиться, что Покок упорно уклоняется высказывать какие-либо собственные суждения; он скользил по самому краю затронутого предмета, уступая право разбираться в нем своим дамам, сам же отделывался сарказмами и шуточками. Его саркастическое отношение к цели их путешествия, уже не раз прорывавшееся короткими вспышками, теперь дало о себе знать вновь, когда он, чуть растягивая слова, вдруг заявил: