— О да, — поспешил, даже чересчур, согласиться Стрезер. — Умнее их зверя нет!
— Они не бросаются в ярости туда-сюда, не сотрясают клетку, — продолжал Джим, очень довольный таким сравнением. — И тише всего ведут себя в часы кормления. Но всегда достигают поставленной цели.
— Верно! Всегда достигают поставленной цели, — повторил Стрезер, посмеиваясь, что лишь подтверждало сделанное им ранее признание: он очень нервничал. Ему стало неприятно, что он пустился с Пококом в искренний разговор о миссис Ньюсем; лучше уж — что меньше бы его покоробило — он пошел бы на неискренность. Но ему нужно было что-то разузнать — необходимость, продиктованная тем, что с самого начала он давал ей так много — больше, чем когда-либо прежде, как ему казалось, — а получал так мало. И сейчас парадоксальная истина, развернутая в метафоре его спутника, словно вихрем пронеслась и осела в его мозгу. Да, она вела себя тихо в часы кормления, кормясь — она и Сара вместе с ней — из огромной миски, которая все это время наполнялась его щедрыми сообщениями, его расторопностью и обходительностью, его изобретательностью и даже красноречием, тогда как ручеек ее ответов все скудел и скудел.
Тем временем Джим перешел к другому предмету и, скажем прямо, выйдя из пределов своего супружеского опыта, тотчас ударился в банальность.
— Да, у Чэда перед ней большая фора: он здесь раньше. И если он не сыграет на этом в полную меру!.. — И Джим вздохнул с подобающей жалостью к своему шурину, у которого на это, скорее всего, не хватит сил. — На вас-то он неплохо сыграл, а?
И в следующую минуту уже расспрашивал, что нового на сцене Варьете, произнося это название на американский лад — Вариете. Поговорили о Варьете. Стрезер признался, что знаком с этим местом, чем вызвал у Покока новый взрыв игривых намеков, туманных, как детские считалочки, и уязвляющих, как удар локтем в бок, и они закончили свою прогулку, хорошо защищенные беседой на легкие темы. До самого конца Стрезер ждал, и ждал напрасно, что Джим так или иначе подтвердит: да, Чэд разительно изменился, и вряд ли мог бы объяснить, почему отсутствие этого свидетельства до такой степени его огорчало. Перемена в Чэде была его козырем, если вообще у него были козыри, и коль скоро Пококи ничего не желали видеть, стало быть, он потратил здесь время зря. Он ждал до последнего момента, пока они не подъехали к отелю, и Покок, продолжавший сыпать свою веселую, завистливую, забавную чушь, теперь вызывал у него чувство неприязни, казался на редкость заурядным. Что, если все они ничего не пожелают увидеть! — мысль эта терзала Стрезера: он знал, что позволяет себе через Покока заключить, чего не пожелает увидеть и миссис Ньюсем. Ему по-прежнему претило говорить с Джимом, человеком таким заурядным, об этой даме, и все же, перед тем как экипаж остановился у дверей отеля, желание услышать последнее слово — приговор — Вулета взяло верх.
— Что, миссис Ньюсем пала духом?..
— Пала духом? — эхом отозвался Джим с иронией делового человека, которому ни к чему прошлогодний снег.
— Под гнетом, я хотел сказать, несбывшихся надежд и разочарований, вдвойне тяжких, когда они постигают вновь.
— А… Вы хотите сказать, не повесила ли она нос? — перевел Джим в привычные для себя обороты речи, которые всегда были у него на кончике языка. — Ну, повесила, если угодно… как и Салли. Только эти дамы, знаете ли, никогда так не задирают нос, когда его вешают.
— Ах, и Сара… повесила? — еле слышно пробормотал Стрезер.
— Да, и потому как никогда бодра и умом и духом. Ни на минуту не смыкает глаз.
— И миссис Ньюсем? Она тоже не смыкает глаз?
— Ночи напролет… из-за вас, милейший, из-за вас!
И, давясь от смеха, Джим удостоил Стрезера тычком, словно нанося на картину последний мазок. Но Стрезер получил от него что хотел — последнее слово, приговор Вулета.
— Так что не вздумайте возвращаться! — добавил Джим, спускаясь из экипажа и щедро вознаграждая возницу, пока его спутник, впавший в минутную задумчивость, предоставил ему это сделать. «Неужели это и есть последнее слово, подлинный приговор Вулета?» — думал он.
XXI
На следующее утро, приостановившись, пока перед ним распахивали двери в гостиную миссис Покок, он услышал чарующие звуки дивного голоса и замер на пороге. Мадам де Вионе была уже на арене действий, и это придавало разворачивающейся драме такой стремительный темп, в каком ему — хотя тревоги его возросли — было не по силам делать собственные ходы. Накануне он провел вечер в кругу своих старых друзей; однако по-прежнему мог бы сказать о себе, что находится в полном неведении, как их приезд отзовется на его положении. Теперь же присутствие мадам де Вионе внесло неожиданную ноту, и он странным образом почувствовал, что эта дама играет в его положении важную роль, какую ей еще не довелось играть. В гостиной она, как ему показалось, была с Сарой вдвоем, и этим тоже определялся поворот в его судьбе, помешать которому он был не властен. Пока же она вела речь о вещах необременительных и приятных — о том, что как добрая приятельница Чэда пришла спросить, не может ли быть полезной.