Говоря все это, она, казалось, испрашивала его позволения или, скорее, призывала — мягко и ласково — по праву близкого друга принять ее болтовню как само собой разумеющуюся, и он не стал возражать, понимая, что не пойти ей сейчас навстречу означает предать ее низко и гадко. Да, он был с ней, и — даже в этой завуалированной и небезопасной игре — оказавшись лицом к лицу с теми, кто с нею не был, вдруг, пораженный и смущенный, взволнованный и окрыленный, отдал себе наконец отчет, как глубоко и до какой степени он предан ей. Словно давно уже в напряжении ждал от нее чего-то такого, что приоткрыло бы ему тайники ее души, чтобы выразить свое отношение к ним. И то, что сейчас происходило, пока она несколько затягивала обряд прощания, вполне служило этой цели.
— Сам он, конечно, не обмолвится о своих успехах и словом, а потому я не чувствую укоров совести. Кстати, — добавила она, поворачиваясь к нашему другу, — почему бы мне и не сказать о них, если я от ваших триумфов не имею почти никакой выгоды. Вас совсем не видно! Я жду, я томлюсь, скучая. Вы и не представляете себе, миссис Покок, какую услугу сегодня мне оказали, — продолжала она, — предоставив редкую возможность взглянуть на этого джентльмена.
— Мне, право, было бы жаль лишить вас того, что, как вы заявляете, принадлежит вам по праву. С мистером Стрезером мы очень давние друзья, — отвечала миссис Покок, — тем не менее я ни с кем не стану ссориться из-за привилегии разделять его общество.
— Вот как, дорогая Сара! — вмешался Стрезер. — Слыша от вас такие речи, я начинаю думать, что вы — а жаль! — не вполне сознаете тот факт, в какой степени — и это взаимно — я по праву принадлежу вам. Мне было бы куда больше по душе, — засмеялся он, — знать, что вы боретесь за меня.
На мгновение она, миссис Покок, словно язык проглотила — у нее даже дыхание занялось, и все, как он тотчас решил, по причине вольности, какую он еще никогда себе с нею не позволял. И эта вспышка, какую бы угрозу она ни таила, была следствием того, что он, черт возьми, не желал больше робеть ни перед ней, ни перед мадам де Вионе. Дома он естественно называл ее только Сарой, и хотя, пожалуй, ни разу не обратился к ней со словом «дорогая», виной тому отчасти было отсутствие случая, который побудил бы его сделать эффектный шаг. Что-то, однако, говорило ему, что теперь он пустился в фамильярности слишком поздно — если только, напротив, не слишком рано — и, уж во всяком случае, ему тем более не следовало доставлять миссис Покок такого удовольствия.
— Ну, мистер Стрезер!.. — пробормотала она несколько неопределенно, но достаточно внятно, алое пятнышко у нее на щеке зарделось еще сильнее, и нашему другу тотчас стало ясно: это был предел того, что он мог услышать от нее в данный момент. Однако мадам де Вионе уже спешила к нему на помощь, и Уэймарш, словно желая поучаствовать, вновь двинулся к ним от окна. Правда, помощь, предлагаемая мадам де Вионе, была сомнительной и скорее служила знаком того, что, невзирая на все неудовольствия, какие она может вызвать, и все оправдания, какие ей придется произнести самой, она все же способна предательски пустить в оборот богатый материал, который накопился в ходе их бесед.
— Ну, если говорить начистоту… вы, не задумываясь, пожертвуете всем ради нашей милой Марии. В вашей жизни больше нет места никому. Вы ведь знаете, — адресовалась она к миссис Покок, — о нашей милой Марии. А самое скверное то, что мисс Гостри и в самом деле удивительное создание.
— О да, несомненно, — поспешил ответить за Сару Стрезер. — Миссис Покок знает о мисс Гостри. Ваша матушка, Сара, надо думать, рассказала вам о ней. Ваша матушка знает всё, — твердо заявил он и добавил с деланной веселостью: — Я от всего сердца подтверждаю — она удивительная, если вам угодно, женщина.
— Ах, что до меня, дорогой мистер Стрезер, то мне «угодно» не иметь с этим никакого дела! — немедленно откликнулась Сара. — К тому же я вовсе не уверена, что знаю — от матушки или кого-нибудь другого — о той особе, о которой вы сейчас говорите.