Не успел Стрезер произнести эти слова, как сам их звук показался ему фальшивым — отступничеством от собственной точки зрения, и у него невольно вырвался смешок, который он мгновенно подавил. И тут же еще настойчивее посоветовал:
— Когда они приедут, угостите их мисс Жанной. И как можно обильнее. Пусть Мэмми на нее посмотрит.
Она бросила на него быстрый взгляд, словно уже видела обеих лицом к лицу.
— Чтобы Мэмми ее возненавидела?
Он снова опровергающе качнул головой.
— Мэмми на это не способна. Доверьтесь им.
Она окинула его жестким взглядом и вдруг, словно заклинание, которое должна была повторять и повторять, проронила:
— Это вам я верю. Но тогда, в отеле, — добавила она, — я не кривила душой: я искренне хотела, я хочу, чтобы моя Жанна…
— Да… — Стрезер почтительно ждал, пока она искала нужные слова.
— Чтобы Жанна сделала для меня, что может.
На секунду глаза их встретились, и она услышала от него то, что меньше всего ожидала:
— Бедная пташка!
Но и для него не менее неожиданно прозвучало повторенное эхом:
— Бедная пташка! Правда, ей самой ужасно хочется познакомиться с кузиной нашего Чэда.
— Она считает ее кузиной?
— Мы так ее называем.
Он снова помедлил, затем заверил, смеясь:
— Ваша дочь поможет вам.
Теперь он — уже минут пять как собираясь — наконец откланялся. Она прошла с ним часть пути, сопровождая из дальней гостиной в следующую и затем в следующую. Ее старинные аристократические покои располагались анфиладой из трех комнат, первые две из которых, от входа, были меньше последней, но каждая своим поблекшим и чинным видом как бы расширяла функции прихожей и усиливала чувство приближения к цели. Стрезер был в восторге от этих комнат, очарован ими, и теперь, медленно проходя по ним вместе с нею, был заново охвачен первоначальным своим впечатлением. Он останавливался, оборачивался, любовался перспективой, которая виделась ему высокой, печальной и сладостной — наполненной, как и в прошлый раз, смутными тенями прошлого, глухой далекой канонадой великой Империи. Все это наполовину было плодом его фантазии, но среди старых навощенных паркетов, блеклых розовых и голубых тонов, псевдоклассических канделябров с фантазией этой хочешь не хочешь приходилось считаться. Им ничего не стоило отторгнуть его как нечто неуместное. Необычность, своеобразие, поэтичность — он не находил нужного слова — дружбы Чэда подтверждали в его глазах ее романтическую сторону.
— Им надо это увидеть. Непременно надо.
— Пококам? — Она оглядела свои владения и осталась недовольна — словно ей видны были изъяны, которых не видел он.
— Да, Мэмми и Саре. В особенности Мэмми.
— Мое запущенное старое жилище? По сравнению с их вещами!..
— О, с их вещами! Вы говорили о том, что могло бы сослужить вам службу…
— И вы подумали, что мое убогое старое жилище меня выручит? О, — горестно вздохнула она, — на это нет надежды!
— Знаете, о чем я мечтаю? — продолжал он. — Я мечтаю, чтобы миссис Ньюсем сама взглянула на вашу обитель хоть раз.
Она уставилась на него, не улавливая связи:
— Это что-нибудь изменит?
Ее голос звучал настолько серьезно, что он, продолжая любоваться антуражем, рассмеялся:
— Вполне возможно.
— Но вы же рассказали ей, вы говорили…
— Все о вас? Да, замечательную повесть. Но есть вещи, которые не выразишь пером. Многое познается только на месте.
— Благодарю! — Она улыбнулась своей пленительной и грустной улыбкой.
— Мои писания обо мне в Париже, — уже совсем свободно продолжал он. — Правда, миссис Ньюсем видит насквозь.
Но она, кажется, была навсегда обречена все подвергать сомнению.
— Если кто и видит насквозь, так это вы. Вы, и никто другой.
— Тем хуже для других. Это же проще простого.
Они уже вступили в прихожую, где находились вдвоем: она не позвонила, вызывая слугу. Прихожая была высокой квадратной залой, мрачноватой и в то же время будоражащей воображение, где даже летом тянуло холодом, а ноги скользили, как по льду; стены украшали старинные гравюры — по разумению Стрезера, весьма ценные. Он прошел на середину, где замешкался, поправляя очки, а она остановилась в дверном проеме и, прислонившись к косяку, слегка касалась его внутренней стороны щекой.
— Вы были бы истинным другом.
— Я? — Он даже вздрогнул.
— По тому, что вы говорите. Вы, в отличие от очень многих, умны. — И вдруг, словно то, что она сообщала, вытекало из этого факта, заключила: — Мы выдаем замуж Жанну.