— Все вы, милые дамы, чрезвычайно добры ко мне.
Мисс Бэррес поиграла длинной ручкой своего окуляра, расширив себе область наблюдений; она мгновенно оценила свободу, которую давало отсутствие посторонних глаз и ушей.
— Как же может быть иначе? Но, кажется, это вам совсем не в радость? «Мы, милые дамы» — о, мы так милы, что, наверное, порядком вам надоели! Как одна из числа «милых дам», я, знаете, не скажу, что в восторге от нас! Однако мисс Гостри, по крайней мере, сегодня, как я погляжу, отпустила вас одного! — И она снова огляделась, словно Мария Гостри могла еще возникнуть.
— О да, — сказал Стрезер, — она ждет меня дома. — И затем, вызвав этим признанием у своей собеседницы язвительное «ой-ой-ой!», пояснил, что имел в виду: с нетерпением ждет его рассказа о вечере у Чэда. — Мы подумали, что ей лучше остаться дома. Так или этак, ей все равно хватает хлопот! — Он снова рассыпался в благодарностях милым дамам, предоставив им самим судить, нуждается ли он в их опеке в силу скромности или гордыни. — Мисс Гостри склонна считать, что я выплыву.
— Я тоже склонна считать — вы выплывете! — последовал мгновенный ответ. — Вопрос только — где? Впрочем, где бы вы ни выплыли, — добавила она, улыбаясь, — пусть это будет очень далеко от здешних мест. Отдадим милым дамам справедливость: мы все — полагаю, вы знаете, — она рассмеялась, — все от души желаем, чтобы это произошло как можно дальше отсюда. Да-да, — повторила она в своей быстрой забавной манере, — очень, очень далеко отсюда! — После чего пожелала узнать, почему они с мисс Гостри решили, что ей лучше остаться дома.
— Собственно говоря, она так решила, — ответил он. — Я как раз предпочел бы видеть ее здесь. Но она боится брать на себя обязательства.
— Разве это ей внове?
— Брать обязательства? Без сомнения, нет… без сомнения. Но в последнее время у нее сдали нервы.
Мисс Бэррес бросила на него быстрый взгляд.
— Она слишком многое поставила на карту. — И уже менее серьезным тоном: — Моя, к счастью, меня не подводит.
— К счастью и для меня, — отозвался Стрезер. — А вот в своих я далеко не уверен. Мое желание выполнять светские обязанности не столь велико, чтобы оценить по достоинству главный принцип этого вечера — «чем больше, тем веселее». Впрочем, если нам весело, то благодаря Чэду: он этот принцип понял.
— Великолепно понял, — подтвердила мисс Бэррес.
— Бесподобно! — предваряя ее, воскликнул Стрезер.
— Бесподобно! — откликнулась она с ним в унисон, но с особенным нажимом, и оба, посмотрев друг на друга, легко и беспечно рассмеялись. — Я целиком за этот принцип, — тут же добавила она. — Без него мы бы пропали. А принять его…
— Это же ясно, как дважды два! С момента, как он вынужден был что-то устроить…
— Толпа, — подхватила она, — была единственным решением! Ну конечно, конечно, — шум, гам, — рассмеялась она, — или ничего. Втиснуть миссис Покок или оттеснить — называйте как хотите, да так, чтобы ни рукой, ни ногой не пошевелить. Обеспечить ей блестящую изоляцию, — расшивала мисс Бэррес узорами захватывающую тему.
— Да, но только представив ей всех гостей, — сказал Стрезер — он желал соблюсти справедливость.
— Бесподобно! Каждого! И чтобы у нее голова пошла кругом. Затиснуть, замуровать, похоронить заживо.
Стрезер мысленно представил себе эту картину, и она вызвала у него глубокий вздох.
— О, она очень живуча! Так просто вы ее не прикончите!
Его собеседница помолчала — кажется, испытывая жалость к своей жертве.
— Конечно нет. Я и не берусь так сразу с ней покончить. Разве только на нынешний вечер. — Она замолчала, словно угрызаемая совестью. — Да и замурована она не выше подбородка. Вполне может дышать.
— Вполне может дышать, — отозвался ей в тон Стрезер. — А знаете, — продолжал он, — что со мной происходит? Сквозь волшебную музыку, сквозь гул веселых голосов, короче, сквозь шум празднества и удовольствие от меткости вашего остроумия я все время слышу дыхание миссис Покок. Только его и слышу.