— Миссис Покок, с которой мы расстались у нее в отеле четверть часа назад, просила передать вам, что надеется застать вас дома примерно через час. Она хочет повидать вас: ей нужно вам кое-что сказать — или, как мне показалось, считает, что вам это нужно. Я даже спросил, почему бы ей не прийти сразу. Но она не была еще готова… и я взял на себя смелость выразить уверенность, что вы будете ей рады. Теперь дело за малым — надлежит дождаться, когда она пожалует.
Уэймарш говорил очень дружески, хотя против обыкновения несколько торжественно; однако Стрезер тотчас почувствовал: дело отнюдь не в том, что миссис Покок захотелось перемолвиться с ним словом. Предстоящий разговор означал первые подступы к объяснению; у него сильнее забился пульс; и ему, как никогда, стало ясно, что в охватившем его смятении некого винить, кроме себя самого. Он кончил завтракать, отодвинул тарелку и встал из-за стола. Во всем этом было много неожиданного, но лишь один пункт вызывал сомнение:
— Вам тоже надлежит дождаться, когда она сюда пожалует?
На этот счет Уэймарш высказался как-то туманно.
Однако после такого вопроса туман мгновенно рассеялся; пожалуй, никогда прежде Стрезеру не удавалось так широко и так эффективно развязать собеседнику язык, как это произошло в последующие пять минут. Оказывается, в его намерения вовсе не входило помогать Стрезеру принимать миссис Покок: он прекрасно себе представлял, в каком расположении духа она сюда явится, и если вообще имел какое-то отношение к предстоящему визиту, то весьма косвенное, как позволил себе выразиться, пожалуй, лишь тем, что «чуть-чуть его подтолкнул». Ему пришло на ум — о чем он тотчас ей сказал, — что Стрезер, возможно, считает, ей уже давно пора его навестить. Но, как выяснилось, она и сама не раз об этом подумывала.
— Я сказал, — заключил Уэймарш, — что это блестящая идея, и очень жаль, что она не осуществила ее раньше.
Стрезер подтвердил — идея блестящая, даже ослепительная.
— Почему же она не осуществила ее раньше? Мы встречались каждый Божий день — достаточно было назвать час. Чего я давно жду и жду.
— Именно так я и сказал. Она тоже ждет.
Тон, каким это было сказано, странным образом выявил нового Уэймарша — оживленного, повеселевшего, настойчивого, убеждающего, Уэймарша, сознающего окружающее уже не тем сознанием, какое до сих пор обнаруживал, и практически готового даже на лесть. Право, ему только не хватало времени все уладить, еще мгновение — и наш друг понял бы — почему. Тем временем Стрезер, однако, уловил, что его приятель возвещает ему о великодушном шаге со стороны миссис Покок, открывавшей ему возможность уйти от острого вопроса. По правде говоря, он и сам был очень и очень не прочь сгладить острые вопросы. Он посмотрел своему давнишнему приятелю прямо в глаза, и никогда еще его молчаливый взгляд не выражал столько доброго доверия и такой готовности к добрым советам. Все, свершившееся между ними, вновь отразилось на его лице, но теперь уже созревшим, классифицированным и в конечном счете разрешившимся.
— Во всяком случае, — добавил Уэймарш, — она сюда едет.
Для той уймы сведений, которые нужно было утрясти в мозгу Стрезера, они, можно сказать, быстро выстроились в тесный ряд. Он сразу сообразил, что произошло и что скорее всего еще грядет. Возможно, именно эта свобода в оценке событий и вызвала у него вспышку веселого настроения.
— И она едет сюда разделаться со мной?
— Она едет поговорить с вами по душам. Она очень расположена к вам, и я всем сердцем надеюсь, вы ответите ей тем же.
Уэймарш высказал это тоном серьезного наставления, и, глядя на него, Стрезер понимал: нужно — хотя бы жестом — выказать вид человека, принимающего подарок. Подарком этим была возможность, которую, как льстил себе Уэймарш, ему удалось внушить Стрезеру, хотя тот, увы, не сумел в полной мере ее использовать; теперь он преподносил ее своему заблудшему другу на серебряном чайном подносе, преподносил пусть чуть панибратски, но достаточно деликатно — без гнетущей помпы; Стрезеру оставалось лишь кланяться, улыбаться и благодарить, принимать, пользоваться и благословлять руку дающего. И при этом его не просили — как благородно! — поступаться собственным достоинством. Неудивительно, что адвокат из Милроза цвел в этой теплой атмосфере самоочищения. На какую-то секунду Стрезеру показалось, будто Сара и в самом деле уже прохаживается перед гостиницей. Уж не стоит ли она у porte-cochère в ожидании, когда ее друг — в меру своих способностей — проторит ей путь? Стрезер встретит ее с распростертыми объятиями — и все будет к лучшему в этом лучшем из миров. Никогда он еще не видел так ясно, чего от него ждут, как теперь, в свете уэймаршевских подходов, видел, чего ждет от него миссис Ньюсем. Уэймаршу ее требования передала Сара, Саре — сама ее матушка, так что в цепочке, по которой они дошли до Стрезера, не было разрывов.