— Случилось что-то чрезвычайное? — спросил Стрезер после минутной паузы. — Почему она вдруг решилась? Непредвиденные известия из дома?
Уэймарш — так, по крайней мере, ему показалось — взглянул на него жестче обыкновенного.
— Непредвиденные? — Уэймарш заколебался, но тут же проявил обычную твердость: — Мы покидаем Париж.
— Покидаете? Так внезапно?
Уэймарш был иного мнения:
— Вовсе не так уж внезапно. Впрочем, цель визита миссис Покок — объяснить, что никакой внезапности тут нет.
Стрезер не знал, есть ли у него хоть один козырь или иная карта, которая могла бы сойти за таковой, но все равно сейчас им — впервые в жизни — владело такое чувство, будто он побеждает в этой игре. Интересно, подумалось ему, не так ли чувствует себя — вот забавно! — прожженный нахал?
— Я с огромным удовольствием, уверяю вас, выслушаю любые объяснения. И буду очень рад принять Сару.
Мрачное сияние в глазах его приятеля стало сумрачней, но Стрезера поразило иное — как мгновенно оно вновь угасло. Оно было неотделимо от прежнего сознания милрозского адвоката и теперь, как, возможно, выразился бы Стрезер, утопало в цветах. И ему было жаль, право, жаль этого так хорошо знакомого, милого сердцу мрачного сияния! Что-то прямое и простодушное, что-то тяжелое и порожнее ушло вместе с ним, что-то, отличавшее для него его друга. Уэймарш не был бы его другом без этого нет-нет да разгоравшегося священного гнева, без права на священный гнев — неоценимо важных для Стрезера как повод для милосердия, — которые тот рядом с миссис Покок, видимо, утратил. Стрезеру вспомнилось, как в самом начале их пребывания в Париже, У эймарш на этом самом месте заявил ему серьезно и непреклонно свое зловещее: «Бросьте это!» — и, вспомнив, ощутил, что вот-вот выплеснет на него нечто такое же.
Уэймарш отменно проводил время — факт, который не укладывался у Стрезера в голове, — проводил здесь, в Париже, в обстановке, которую менее всего одобрял; и это ставило его в ложное положение, из которого не было выхода — по крайней мере, в благородной манере. Впрочем, то же самое происходило со всеми — Стрезер не был исключением, — а потому вместо того, чтобы держать ответ по существу, Уэймарш направил свои усилия на разъяснения:
— Нет, я не еду прямо в Соединенные Штаты. Мистер и миссис Покок, как и Мэмми, собираются, прежде чем вернуться домой, еще куда-нибудь прокатиться, и мы уже несколько дней обговариваем совместное путешествие. Мы решили объединиться, а затем, в конце следующего месяца, все вместе плыть домой. Ну а завтра мы отбываем в Швейцарию. Миссис Покок соскучилась по природе. Здесь ее явно недостает.
Он держался по-своему превосходно: ничего не утаивал, во всем признавался и разве только предоставлял приятелю дополнять некоторые отсутствующие связи.
— Что, в телеграмме миссис Ньюсем содержится указание дочери: «Бросьте это»?
Такой вопрос явно задел Уэймарша, и он постарался ответить как можно благороднее:
— Я ничего не знаю о телеграммах миссис Ньюсем.
Глаза их встретились, сверля друг друга, и за несколько мгновений между ними произошло много больше, чем мог вместить такой краткий срок. Произошло следующее: взгляд Стрезера, который он вперил в своего друга, утверждал, что не верит ему, а отсюда проистекало и все остальное. Да, Уэймарш, несомненно, знал, что было в телеграммах миссис Ньюсем, — иначе зачем бы этим двоим обедать вместе у Биньона? Этим двоим! Стрезеру почти казалось, что не Саре, а миссис Ньюсем его друг давал там обед, и в результате был уверен, что она, пожалуй, не только знала, но скорее всего поддерживала и благословляла их действия. Перед его мысленным взором пронеслись телеграммы, запросы, ответы, условные знаки, и он ясно представил себе, на какие траты эта оставшаяся в Вулете леди в своем возбужденном состоянии готова была пойти. Не менее живо всплывало в его памяти, во сколько обходились ей подобные взрывы, которые за долгое их знакомство он много раз наблюдал. А она, совершенно очевидно, была сейчас возбуждена, и Уэймарш, воображавший, что стоит на собственных ногах, лишь плыл в созданной ею атмосфере. Само упоминание о данном ему поручении говорило Стрезеру о ее направляющей руке, которую он к этому времени достаточно хорошо чувствовал, и ничто не снимало необходимости принимать это во внимание.