— Я тоже, Стрезер! Не промахнитесь, Стрезер!
— Знаю, вы хотите сказать: «Бросьте все это!»
— Бросьте все это!
Но призыв его утратил былую силу — от нее ничего не осталось, она вся вышла — вышла, как вышел из комнаты он сам.
XXVII
Чуть ли не первое, чем, как ни странно, час спустя принимая Сару, поделился с гостьей Стрезер, была четко сформулированная мысль, что их друг утратил качество, в высшей степени его отличавшее. Стрезер имел в виду его благородные манеры. Казалось, их дорогой соотечественник пожертвовал ими ради иных достоинств, преимущество которых, естественно, было дано оценить лишь ему самому. Возможно, он попросту находился в лучшем физическом состоянии, чем во время первой поездки в Европу. Объяснение крайне прозаичное, несколько курьезное и даже вульгарное. И, к счастью, если уж касаться этого пункта — здоровье само по себе важнее любых манер, какими, можно подозревать, Уэймарш за него заплатил.
— Три недели вашего присутствия здесь, дорогая Сара, — набрался решимости Стрезер, — послужили ему во благо больше, чем все его долгие годы, вместе взятые.
Тут, что и говорить, требовалась решимость, потому что в данных обстоятельствах такого рода высказывание звучало комично, а то, как Сара приняла его, всерьез считая, что ее появление многое изменило, было еще комичнее. Ее появление выглядело и впрямь весьма комично — настроение, в котором она сюда явилась, раз уж явилась, налет таинственности, постепенно рассеивающийся за то время, что они сидели в salon de lecture, где он не раз вел с Уэймаршем жаркие споры, утратившие за последние недели прежний пыл. Своим приходом сюда она совершила поступок, чуть ли не подвиг, и эта истина теперь в полной мере открылась нашему другу, хотя он уже до того, живо во все вникая, сам до нее дошел. Время в ожидании Сары он провел, как и обещал Уэймаршу, во дворике, прохаживаясь взад и вперед и обретая в этом движении ясность в мыслях, которая, как ему казалось в тот момент, помогала осветить всю картину. Сара решилась на этот шаг, чтобы за неимением прямых улик показать, будто не сомневается в нем, и затем сообщить своей матери, как она ценою унижения облегчала ему путь. Правда, сомнение все же было — сомнение, не воспримет ли он ее усилия в обратном смысле, о чем, возможно, предостерегал Уэймарш, весьма сдержанно отнесшийся к ее намерению. Во всяком случае, он, безусловно, оказал на нее сильное воздействие, разъяснив, насколько важно не давать их общему другу повода к недовольству. Сара прислушалась к этим аргументам и теперь сидела перед Стрезером, стараясь соответствовать высоким идеалам. Свою верность им она выражала тем, с какой неподвижностью — прямо и на расстоянии вытянутой руки — держала за длинную ручку зонтик, словно отмечая место, куда водрузит свой стяг; выражала рядом предосторожностей, которые приняла, чтобы не казаться нервной, выражала агрессивной паузой, заполненной молчаливым ожиданием того, что предпримет Стрезер. Впрочем, сомнения исчезли с того момента, когда он убедился, что Сара явилась не для того, чтобы что-то предлагать, а с тем, чтобы показать, чего от него ждет. Она явилась принять его капитуляцию, Уэймаршу же предлагалось разъяснить ему, что иного и не предполагается. Уже на этой предварительной стадии Стрезер многое увидел, но одно видел особенно ясно: их заботливый друг не сумел оказать всей помощи, которая на него возлагалась. Правда, он призвал Стрезера быть с миссис Покок очень мягким, даже благодушным, и, расхаживая по дворику до прибытия гостьи, Стрезер старательно обдумывал различные способы использовать этот совет. Трудность заключалась в том, что благодушие никак не вязалось с истинным проникновением в положение вещей. Если она желала, чтобы он им проникся — а все кричало в голос, что такова ее цель, — ей нужно было добиваться этого любой ценой. Проникнуться он проникся — только по-своему и слишком многим сразу. Стало быть, ей нужно было выбрать что-то одно, необходимое ей.
Наконец она определилась, и, когда это произошло, оба сразу почувствовали, что попали в самую точку. Теперь годилась любая тема; Стрезер упомянул, что Уэймарш его бросает, тогда миссис Покок объявила: она имеет такое же намерение — и скачок к полной ясности свершился мгновенно. Свет стал таким ярким, что в его ослепительном сиянии было уже, пожалуй, не различить, кто из них двоих первый ускорил ход событий. Выпорхнувшее слово было равным образом на языке у обоих, но, сорвавшись, прозвучало полной неожиданностью — словно что-то разбилось и разлилось, со звоном и плеском упав на пол. От Стрезера требовалась капитуляция в форме обязательства оправдаться в двадцать четыре часа.