— Да, мне тоже хотелось увидеть их собственными глазами. Так что ради этого…
Никаких угрызений совести Чэд не испытывал. А Стрезеру, видимо, это и было нужно.
— Вот в результате их визита ты и увидел своих родственников собственными глазами, не говоря уже о прочем. Разве это не самое существенное?
Чэд взглянул на старшего друга так, словно благодарил за то, как он это выразил.
— А вам совсем нипочем, что вас околпачивают, если уже не околпачили. Ведь околпачивают же?
Он спросил таким тоном, словно осведомлялся, не мучает ли Стрезера насморк или не натер ли тот себе ногу. С минуту Стрезер молча курил.
— Я хотел бы снова встретиться с ней. Мне необходимо с ней встретиться.
— Да, необходимо. — Чэд замялся: — То есть, вы имеете в виду… с моей матушкой?
— О, с твоей матушкой?.. Не совсем.
Этой недомолвкой миссис Ньюсем словно была отброшена куда-то очень далеко. Однако Чэд все же попытался уточнить, где Стрезер видит ее место.
— То есть…
Прежде чем ответить, Стрезер остановил на нем долгий взгляд.
— Я имел в виду Сару. Мне во что бы то ни стало — хотя она решительно от меня отреклась — нужно еще раз с нею поговорить. Так распрощаться с ней я не могу.
— Стало быть, она держалась крайне неприятно?
Стрезер вздохнул.
— Она держалась так, как я и ожидал. То есть как и должна была держаться с того момента, когда они почувствовали, что недовольны нами. Мы предоставили им, — продолжал он, — все мыслимые и немыслимые удовольствия, а они посмотрели, приблизились и не пожелали от нас ничего принять.
— Можно, как гласит пословица, подвести лошадь к воде!.. — вставил Чэд.
— Вот-вот! А тон, каким Сара сегодня утром выказывала свое недовольство, — тон, которым, продолжая твое сравнение, заявляла, что не станет пить, — не оставляет нам никаких надежд.
Чэд помолчал и затем, словно утешаясь, сказал:
— Но мы, по правде сказать, и не рассчитывали, что они останутся всем довольны.
— Не знаю, не знаю, — пробормотал Стрезер в раздумье. — Мне, во всяком случае, хотелось их ублаготворить. Впрочем, — сказал он уже громче, — не сомневаюсь: именно мои старания и оказались никуда не годными.
— Вы чудо что за человек. Право, мне иногда кажется, что вы мне только снитесь! — воскликнул Чэд. — Ну а раз вы не греза, а настоящий, — добавил он, — остальное — трын-трава.
— Настоящий-то я настоящий, только уж очень нелепый и смешной — самому себе неспособен себя объяснить. Где уж им меня понять? Я на них не в претензии.
— Вот как. Зато они к нам в претензии, — обронил Чэд вполне добродушно, и Стрезер вновь отметил про себя, что его юный друг в прекрасном расположении духа. — Мне, поверьте, очень неловко, — продолжал Чэд, — но все же хотел бы напомнить, что вам не помешает хорошенько подумать… — И он замолчал, словно опасаясь навязываться.
Но Стрезер жаждал выслушать все до конца:
— Договаривай, договаривай…
— Ну, в вашем возрасте… и зная, сколько, если сбудется то, что намечалось, матушка может для вас сделать и кем стать…
Природная щепетильность не пускала Чэда дальше этого предела, и в следующее мгновение Стрезер переложил груз на себя.
— При моем необеспеченном будущем. И очень ограниченных способностях заботиться о собственной персоне. Зная, как отменно сделает это она. С ее состоянием, добрым сердцем и неизменным — просто чудо каким! — согласием так далеко зайти. Все так, все так, — подвел он итог. — Таковы упрямые факты.
Чэд, однако, пожелал прибавить к перечисленным еще один:
— И потом, ведь матушка вам и вправду очень дорога. Разве не так?
Его старший друг медленно повернулся к нему.
— Ты поедешь?
— Поеду, если вы скажете, что считаете, мне надо. Вы же знаете, — добавил он, — я был готов еще полтора месяца назад.
— Знаю, — ответил Стрезер. — Только тогда ты не знал, что я не готов. А теперь ты готов, потому что это знаешь.
— Пожалуй, что так, — согласился Чэд. — Но как бы там ни было, я говорю искренне. Вы предлагаете взять все на себя. За кого же вы меня принимаете, полагая, что я способен допустить, чтобы вы расплачивались один?
Они стояли у парапета рядом, и Стрезер, словно желая заверить молодого человека, что он не совсем без средств, одобрительно потрепал его по плечу, но тот не успокаивался и из чувства справедливости вновь вернулся к так называемому материальному вопросу.
— Но вы отказываетесь — извините, я называю вещи своими именами, — вы отказываетесь от денег. Возможно, от больших денег.