Она знала: на самом деле ей не удалось пустить ему пыль в глаза; еще прошлой ночью, перед тем как расстаться, это было им ясно, и коль скоро она послала за ним, чтобы посмотреть, как все происшедшее сказалось на его отношении к ней, теперь, к концу пятой минуты, он понимал, что его проверили и испытали. Как только он простился с ними, они с Чэдом решили, что она для собственного спокойствия постарается убедиться, в какой степени он изменил свое мнение о ней, и Чэд предоставил ей свободу действий. Чэд всегда предоставлял людям свободу действий, если чувствовал, что они льют воду на его мельницу; и почему-то вода всегда лилась на его мельницу. Стрезер, как ни странно, отнесся ко всему этому совершенно равнодушно; он еще раз убедился, что эта пара, к которой сейчас еще больше было приковано его внимание, находится в близких отношениях, что его вмешательство лишь содействовало этой близости и что в конечном счете ему остается только принять все как есть. Сам он со своими понятиями и ошибками, уступками и осмотрительностью, должно быть, выступал в их глазах как забавное сочетание дерзновений и страхов, печальный пример неумелости и наивности, недостающее звено и конечно же бесценная почва, на которой оба сходились. Казалось, он слышал, каким тоном они обсуждают его, когда вдруг она заговорила, уже не скрываясь. «Знаете, два последних раза, когда вы были у меня, я так и не спросила вас…» — сказала она почти без перехода — до этого они говорили о вчерашней прогулке, делая вид, что их ничего так не интересует, как чудесная погода и прелесть французской природы, которыми они любовались. Но все это было впустую: не для такого разговора она его пригласила; и то, о чем она ему сейчас поспешно напомнила, касалось его визита к ней после бегства Сары. Тогда она не спросила, как и когда он ее поддержал: она удовлетворилась рассказом Чэда об их беседе в полуночный час на бульваре Мальзерб. Стало быть, она хотела расспросить его о тех, минувших днях, по поводу которых, то ли не питая к ним интереса, то ли щадя его, ни разу с ним не заговаривала. Но теперь она словно просила дать право пойти на этот риск. Ведь он не возражает против того, что она ему докучает. И разве все это время она не вела себя так, как надо?
XXXIII
— Да, как надо, — чуть ли не с поспешностью заверил он ее — с поспешностью не столько из-за оказываемого на него давления, сколько из-за испытываемой ею неловкости. Все отчетливее и отчетливее он понимал, что она обо всем договорилась с Чэдом, все яснее и яснее видел, что ее не на шутку волнует вопрос, сколько он может «выдержать». Да, таков был этот вопрос — «выдержал» ли он спектакль, разыгранный вчера на реке, и хотя, по мнению Чэда, он уже несомненно, «справился», она оставила последнее слово за собой: ей будет легче на душе, если она сама убедится. Вот она и убеждается — в эти мгновения, наблюдая, как балансирует Стрезер, а он сознавал, по мере того как разбирался во всем этом, что ему необходимо сохранять спокойствие. Он хотел выглядеть человеком, способным выдержать все, на что только хватит сил; сама ситуация требовала, чтобы он ни в коем случае не казался растерянным. Мадам де Вионе ко всему подготовилась, но и он тоже — вернее, из них двоих у него было одним козырем больше: при всем ее уме она не могла тут же — как ни удивительно — объяснить, что заставило ее взять с ним такую ноту. У него было то преимущество, что, выразив свое отношение к ней словами «как надо», он получал право задать вопрос.
— Могу я спросить, — сколь ни приятно было прийти к вам, — вы пригласили меня, чтобы сообщить что-то чрезвычайное?
Он произнес это так, как если бы она сама видела, что он ждет чего-то чрезвычайного — произнес с чувством неловкости, вернее, с естественным интересом. Он видел, что она несколько растеряна, даже удивлена: она упустила важную деталь — упустила впервые, рассчитывая, что он и сам поймет, что пойдет ей навстречу, не станет упоминать о некоторых вещах; и она задержала на нем долгий взгляд, словно желая сказать: «Ну, если уж вам угодно знать все…»
— Себялюбивой и вульгарной — вот какой, сдается, я вам сейчас кажусь. Вы сделали для меня все, что только возможно было сделать, а я — так, наверное, это выглядит — прошу еще о чем-то. Но это не так, — сказала она, — потому что, боюсь… впрочем, я и в самом деле боюсь, как любая женщина в моем положении. Нет, я вовсе не хочу сказать, будто живу в постоянном страхе — и не потому, что думаю лишь о себе. Я готова поклясться вам: мне все равно. Да, все равно, что еще случится со мной и чего еще я лишусь. Я не стану просить вас и пальцем пошевелить ради меня и не стану напоминать, о чем мы некогда говорили — ни об опасностях, которые меня подстерегают, ни о возможностях меня защитить, ни о его матушке, или сестре, или девушке, которую ему сосватают, ни о состоянии, которое он может обрести или потерять, ни о том, что хорошо или плохо на пути, которым он скорее всего пойдет. Если после той поддержки, какую вы мне оказали, я не могу сама о себе позаботиться, значит, и не стою вашего внимания. А сохранить вашу дружбу я попыталась ради того, что мне поистине дорого. Мне небезразлично, какой я вам кажусь. — И так как он не нашелся с немедленным ответом, вдруг сказала: — Вам непременно надо ехать? Вы никак, никак не можете побыть здесь еще… чтобы нам не терять вас?