А проблем этих, прежде чем было покончено с завтраком, обнаружилось много; много больше — они всплывали одна за другой, — чем воображение нашего друга могло предугадать. Ощущение, которое его уже посещало; ощущение, которое его почти не покидало; ощущение, будто ситуация ускользает у него из рук, теперь обострилось как никогда; тем паче что он мог точно указать момент, когда позволил себя оседлать. Это конечно же произошло на следующий день после ужина у Чэда; это произошло — теперь у него не было сомнений на этот счет — в тот миг, когда он вмешался в дела этой леди и ее дочери, когда умудрился так поговорить с малюткой Жанной, что ее мать с присущим ей искусством, своим «Благодарю вас» сумела тотчас обратить эту беседу себе на пользу. Десять дней он держался от них в стороне, но это ничему не помогло и овладеть ситуацией ему так и не удалось; в сущности, именно потому, что она все быстрее от него ускользала, он и держался в стороне. Но сегодня, когда в даме, молившейся в соборном нефе, он узнал мадам де Вионе, его словно осенило; он понял: ею движет не только собственное искусство, но рука самой судьбы, и оставаться в стороне означает вести заведомо проигранную игру. Если даже случайно обстоятельства принимали ее сторону — к тому же, со всей очевидностью, угрожающе разрастались, — ему оставалось лишь одно: капитулировать. Что он и сделал, тут же решив пригласить мадам де Вионе позавтракать с ним, и его приглашение имело успех. Но чем, в сущности, был этот успех, как не поражением, которым кончает всякий беглец? Поражением выглядела их прогулка, их завтрак, омлет, шабли, место у окна, открывавшийся из него вид, разговор, который они сейчас вели между собой, и удовольствие, которое их беседа ему доставляла, — не говоря уже о той, что сама была чудом из чудес. И все это вместе как-то оправдывало его капитуляцию. И уж во всяком случае, подтверждало, как неразумно было оставаться в стороне. В тональности произносимых фраз и звоне бокалов, в шуме Парижа и плеске Сены звучали, оживая в памяти, старинные пословицы. Семь бед — один ответ. Что от меча погибать, что от мора.
— Марии все еще нет? — было первое, что она спросила, и, когда он нашел в себе достаточно искренности, чтобы ответить веселым тоном, хотя знал, как она толкует отсутствие мисс Гостри, задала следующий вопрос: «Вероятно, вы очень по ней тоскуете?» По некоторым причинам он вовсе не был в этом уверен, однако не замедлил подтвердить: «Очень», и она приняла его ответ как должное, словно он подтвердил то, что ей хотелось услышать.
— Когда мужчину что-то гнетет, — тут же заявила она, — он непременно ищет опору в женщине, и она всегда появляется, так или иначе.
— Почему вы полагаете, будто меня что-то гнетет?
— Потому что у меня создалось о вас такое впечатление. — Она говорила чрезвычайно мягко, словно боясь уколоть его именно сейчас, вкушая от его щедрот. — Разве вас ничто не гнетет?
Он почувствовал, что краснеет, и тотчас ему стало нестерпимо досадно — досадно выступать в роли человека, которого ничего не стоит уколоть. И кому? Приятельнице Чэда, которой он выказал такую бездну равнодушия. До чего же он докатился! Однако — чего он вовсе не хотел — его молчание придавало ее предположению значение истины. К тому же чем он был недоволен? Тем, что произвел на нее впечатление, какого меньше всего ожидал?
— Пока еще ничто не гнетет, — улыбнулся он наконец. — Сейчас ничто не гнетет.
— А меня всегда что-нибудь да гнетет. Впрочем, вы обо мне достаточно знаете. — Она принадлежала к тому разряду женщин, которые знали, куда девать локти за столом, пока одно блюдо сменяли другим. Для femme du monde, в отличие от миссис Ньюсем, которая этого не знала, тут не возникало затруднений. — Да и «сейчас» тоже.