Ребекке самой нужно было побыть наедине со своими мыслями.
Она специально вышла слишком рано — просто чтобы прогуляться. Дойти пешком до «Посмертия», исследовать этот небольшой закуток улицы; скользнуть глазами по домикам, улицам и выпить, наконец, кофе. Ребекка заходит в первое попавшееся ей кафе, и вместо привычного ей капучино, получает обычный кофе с молоком [он же café con leche. Если поедите в Испанию, придётся отказаться от капучино]. Но на самом деле, Клауд было плевать на кофе. Она усаживается на один из ротанговых стульев открытой веранды, прячась в одну из теней под зонтиком. В конце августа стояла такая жара, что выжить в блузке и брюках было просто невозможно. Даже уличные вентиляторы ресторана, гоняющие тёплый воздух не спасали от пронзительных лучшей испанского солнца. Уже за это Бекку можно было счесть за сумасшедшую.
Кофе здесь даже не успевает остыть, пока Бекка достаёт из своей сумочки пачку сигарет. Щелчок зажигалки и горечь никотина тут же обжигает корень языка. Он выпрыскивается в кровь, как единственное спасение сейчас. Клауд выдыхает, прикрывая глаза, и надоедливое, неприятное гудение под кожей покидает её. Теперь хотя бы можно думать.
Всё, что произошло вчера казалось сном. Знакомство с сестрой какого-то бандита, имеющего кинк на строгие деловые костюмы; ночная погоня, свист пуль и зелёные глаза в зеркале заднего вида, смотрящие на неё то ли с презрением, то ли с подозрением.
Клауд плевать хотела на разборки местных авторитетов. Она приехала сюда, чтобы хоть на пол шага приблизится к расследованию смерти отца; чтобы узнать хоть что-нибудь.
Ребекка стряхивает пепел в пепельницу, поджимая губы, пока её глаза впиваются в нетронутую чашку кофе. Ещё будучи в Лондоне, она знала место предполагаемой аварии — единственное, что было ей известно во всей этой запутанной истории.
Испания, Мадрид, шоссе Фуэнкарраль Эль Падро. А рядом яркая фотография расписной в граффити стены. Уже тогда Бекка заподозрила что-то. Потому что на фотографии не было машины.
«Не справился с управлением» — мелькает перед глазами сводка блюстителей закона. И всё — связь теряется. В руках оборванный кусок нитки, которую Ребекка тщательно сматывала в клубок. Это был тупик. Она поэтому и приехала сюда, в надежде, что город, где умер её отец поможет ей.
Пока Мадрид помогал ей в чём угодно, но не в поисках зацепок.
Поджимая губы, Клауд достаёт из сумочки телефон. Можно было бы наверное выйти на что-то стоящее через Доротею — раз уж её брат такая важная шишка. Но что она может предложить взамен? Душераздирающую историю о любви дочери к отцу? У них же была принята виндетта? Или это у итальянцев?
Может быть, просто попробовать и написать ей? Пальцы нажимаю на иконку инстаграмма, но глаза впиваются не в страницу Доротеи, а в сообщение, которое висит со вчерашнего дня. От матери.
«Напиши, как доедешь».
Ребекка так и не написала ей. Предательнице, которая так быстро забыла об отце и притащила в дом какого-то мужчину, а теперь собирается выходить за него замуж. Слишком быстро Габриэль Агилар остался в её прошлом. Стал лишь воспоминанием, неуловимым силуэтом прошлого, о котором вспоминают лишь в рождественскую молитву за столом. В отличие от матери, Ребекка помнила об отце всегда.
Они с мамой были женаты практически двадцать лет. Однако, после свадьбы Корделия Клауд не взяла фамилию мужа, и даже после рождения Ребекки, не дала ей звонкую испанскую фамилию «Агилар». Когда Бекка была помладше, она неустанно пытала мать и допрашивала её. Корделия отправляла её к отцу, а тот лишь улыбался и шутил, что его жена просто терпеть не может его фамилию.
А потом отец ушёл из их жизней, оставив после себя лишь подарки и несколько фотографий. У него не было даже могилы, куда Бекка могла бы прийти, и это убивало её изнутри каждый день.
Габриэля Агилара — лучшего водителя, учителя и отца словно никогда не существовало, и Ребекка просто придумала себе его. Потому что со временем Бекке стало казаться, что все вокруг либо старательно делали вид, что это так, либо пытались убедить в этом её саму. Мать, которая пыталась найти ей психолога. Друзья, которые устало выдыхали на её слова, закатывали глаза и говорили ей «успокоиться». Никто и никогда не понимал, что для Ребекки означала потеря отца; какие чувства и эмоции пожирали её изнутри. Словно эта смерть была обычной; словно эта смерть значила что-то только для неё.
«Столько людей умирают в авариях каждый день. Это случай. Вероятность. Смирись. Живи с этим. Не думай об этом».