Я же, как и прежде, ломил всю черную работу — рубил лес и собирал валежник на склонах гор, таскал воду, косил траву и делал еще десятки дел, из которых и состояли мои дни при почтенном Маншуке и его семействе.
Так прошло пять месяцев. А поздней осенью Маншук велел всем нам собирать наши пожитки, запрягать коней, волов и верблюдов, снимать юрту и кибитки и отправляться на новые места.
Мы тронулись из-под Каффы и вскоре оказались на берегу широкого пролива, за которым синели высокие горы, покрытые густыми лесами.
Мы переправились через Таманский пролив и оказались в предгорьях Кавказа. С разрешения местного черкесского князя мы разбили стоянку на высокогорном пастбище и, наверное, долго бы еще кочевали в этих благодатных местах, если бы какой-то татарский хан не потребовал от черкесского князя, чтобы он изгнал Маншука из своих владений.
И снова снялись мы с места, на этот раз двинулись к западу, в горы Мингрелии. Кажется, на седьмой день к нашей стоянке подъехал всадник — высокий, плечистый с гордо посаженной седой головой. Он назвался Александром, сыном Цурукидзе, и сказал, что живет в трех днях пути отсюда на берегу моря в городе Батуми. Александр сердечно посочувствовал нашему рабскому состоянию.
Когда же мы увидели на шее у Цурукидзе крест, то совершенно ему доверились и спросили, можно ли отсюда бежать?
— Конечно, можно, — спокойно и немногословно ответил Александр и затем начертил на земле, как нам следует ехать к морю, чтобы оказаться в его городе.
Мы поверили Александру и не обманулись в своих надеждах.
Для того, чтобы Маншук не сумел догнать нас, мы угнали всех его коней и верблюдов и на третий день оказались в Батуми.
Однако, как ни старался наш доброжелатель, ни одно судно не брало нас на борт, опасаясь мести со стороны Маншука и местных рабовладельцев.
Тогда Александр выехал вместе с нами из города и на четвертый день велел нам остановиться на вершине какой-то горы.
— Здесь часто останавливаются корабли, — сказал Цурукидзе.
И в самом деле! Прошло всего несколько часов, как мы заметили на горизонте какой-то парусник. Однако он показался и пропал. Потом снова возник очень далеко от берега и остановился милях в восьми от нас.
Мы махали сорванными с тела рубахами, пока не наступила ночь. И тут Александр предложил зажечь на самой вершине горы костер. В предрассветный час мы увидели, как к подошве горы подошла лодка и матросы с опаской стали ждать нашего приближения.
Когда мы оказались на расстоянии выстрела из лука, они приказали нам остановиться и старший из них спросил нас, кто мы и как здесь оказались.
Я ответил, что все мы рабы-христиане, в разное время попавшие в плен к неверным.
И тогда он велел нам хором прочитать «Отче наш» и «Аве, Мария». И мы все, кроме Александра, встали на колени и на разных языках стали читать молитвы, которые, как это ни странно, оказались похожими друг на друга словно братья-близнецы.
Тогда гребцы разрешили нам подойти ближе, а затем поместили в лодку и повезли на корабль.
Мы уходили в открытое море, не веря собственному счастью. И только одно оставляло в наших сердцах печаль и досаду — разлука с добрым грузином Александром, сыном Цурукидзе, из города Батуми, которого мы узнали совсем недавно, но успели полюбить, как родного брата.
На третьи сутки мы поняли, что наша радость была преждевременной: из-за горизонта наперерез нашему кораблю шли три пиратских галеры, и буруны вокруг их форштевней очень красноречиво свидетельствовали не только о том, с какой скоростью они идут, но и о том, с какой жестокостью бьют гребцов пираты-надсмотрщики.
И все же ветер, дувший в наши паруса, оказался сильнее гребцов, хотя иногда нам было видно, как гнутся их длинные тяжелые весла — настолько близко подходили к нам наши преследователи.
Через три дня и две ночи мы благополучно вошли в гавань Генуэзского города — полиса Амастрис, расположенного в земле Пафлагонии и со всех сторон окруженного турецкими владениями.
Через сутки мы снова вышли в море, чтобы плыть к Константинополю, но ветер, который только что спас нас от пиратов, на этот раз едва не погубил наш корабль.
Четверо суток продолжалась буря, какой прежде никому из нас не приходилось испытать. Лишь на пятый день мы увидели берег, а вскоре и какую-то гавань. Это был Синоп. Я и мои товарищи, несведущие в морском деле, весьма радовались такому обороту событий, но матросы и особенно капитан казались крайне смущенными.