— Или я ничего не смыслю в морском деле, или нас во время бури водили черти, но мне не понятно, каким образом мы здесь очутились? Синоп отстоит от Амастриса на несколько сотен миль. И если бы мы шли при самом благоприятном ветре, то и тогда не добрались бы так скоро.
Восемь дней мы чинили такелаж, запасались водой и провизией и, наконец, пошли дальше.
— Даст Бог, через неделю будем в Константинополе, — говорили матросы. — Полпути уже позади, — но из суеверия крестились и сплевывали.
Бог и на этот раз ничего нам не дал. Дело шло к зиме, и на море одна буря сменяла другую, не давая успокоиться разыгравшимся стихиям.
Совсем недолго море было более или менее спокойным, а потом заштормило, и наш корабль понесло неведомо куда.
Ветер то и дело менял направление, и от этого команда никак не могла управиться с такелажем. Наконец, во время сильного порыва бури свалилась грот-мачта, и не могло быть и речи, чтобы поставить ее при беспрерывной жестокой качке, мраке и волнах, перекатывающихся через палубу и надстройки.
Я сбился со счета, однако, думаю, что прошло не меньше месяца, пока, наконец, нас прибило к какой-то одинокой скале, торчащей среди моря.
Мы собирали дождевую воду, скопившуюся в выбоинах скалы, в трещинах и углублениях. Голод довел нас до того, что все мы, оставив брезгливость, ели ракушки, морских пауков и маленьких скользких слизняков, напоминающих улиток.
Четверо суток провели мы на этой скале, а затем снова тронулись в путь, и лишь через месяц оказались в Константинополе.
Путешествие по морю так нас измотало, что мы не захотели продолжать плавание и идти в северную Италию, куда следовал наш злосчастный корабль, а решили добираться до дома пешком.
Я никогда дотоле не был в Константинополе. Правда, в 1399 году мне довелось простоять возле него около полугола. В памяти остались стены великого города, его бесчисленные башни, которых, как мне говорили, было не менее полутора тысяч. Я помнил, что столица Византийских императоров по форме напоминает треугольник, две стороны которого примыкают к проливу и морю, а третья отгорожена вот этими самыми стенами и башнями.
Помню, что тогда, чуть ли не тридцать лет назад, когда я стоял под Константинополем, в его гавань беспрепятственно проходили корабли с Крита, Мальты, Родоса, из Генуи, Венеции и других государств. А турки, осаждавшие Константинополь с суши, могли только с немалой досадой смотреть на все эти корабли, но ничего поделать были не в силах.
Я проехал однажды вдоль всей стены и, кажется, ее длина оказалась не менее пятнадцати миль. Я видел морской рукав Золотой Рог в полторы мили шириной и около трех длиной, на другой стороне которого стояла генуэзская крепость Пера, называемая язычниками и греками Галатой.
Помнил и проходящий рядом с Константинополем широкий морской пролив, называемый греками Геллеспонт, а турками — Бугаз, на азиатской стороне которого лежит город Скутари, связанный с Константинополем морской переправой.
Однако, тогда из-за войны переправы не было — Скутари принадлежало туркам, и греки не пускали их суда в Золотой Рог.
Теперь все должно было стать по-иному.
Я оказался на земле Константинополя и мог, наконец-то, увидеть город изнутри. Как только мы пришли в себя, отоспались, наелись и избавились от головокружения и тошноты, непреоборимое любопытство странствующих пилигримов тут же вытолкнуло нас на улицы города. Однако же сколь беден и малолюден он был теперь! Многие его улицы стояли пустыми, двери и окна домов были заколочены, мощенные камнями улицы поросли травой. Даже на городских стенах кое-где выросли небольшие деревца. По опустевшим базарам ветер гонял палые листья и мусор, выложенные мрамором бассейны пересохли.
Один из моих спутников — киевлянин Даниил — отыскал дешевенькую баню и тотчас же после недолгого, но ожесточенного мытья повел нас всех в храм святой Софии — патриаршему собору, столь же почитаемому христианами греческого исповедания, как и церковь святого Петра в Риме, которую мы, католики, считаем величайшей святыней Европы. Мы все отправились следом за Даниилом и не пожалели.
Храм Софии имеет триста дверей из желтой меди. По приказу императора Константина при постройке Софии в ее потолок было вделано пять золотых досок, каждая величиной с мельничный жернов.
Император Мануил две из них снял во время осады Константинополя войсками Баязида, когда султан вернулся к стенам города после битвы под Никополем, но оставшиеся три доски я видел сам.