Западная часть города, населенная беднотой, опустела настолько, что на месте старых базаров и площадей люди стали возделывать землю и разбивать огороды и виноградники. Там же мы увидели и ветряные мельницы, о которых прежде мне не приходилось слышать.
Паломников и торговцев было в Константинополе очень мало. Слух о нас дошел до императора. И потому, когда на патриаршее подворье, где нам предоставили кров и пищу, пришли его посланцы, мы не очень удивились: Иоанну VIII Палеологу, наверное, показалось интересным пораспросить нас о злоключениях, выпавших на нашу долю.
Императору принадлежат два дворца: тот, в который нас привели, отличается изысканной архитектурой и внутри украшен золотом, мрамором и сине-голубыми камнями — лазулитом и лазуритом. Однако и этот дворец тоже нес на себе печать запустения и бедности. Более того, о несчастьях, постигших императоров, красноречиво свидетельствовала уже площадь перед дворцом, предназначенная в прошлом для празднеств и турниров. На площади мы заметили высокий мраморный столп с бронзовой конной статуей императора Юстиниана. Ей, как нам сказали, около тысячи лет. Некогда Юстиниан держал в руке золотое яблоко для означения великого могущества византийского императора, но яблока в руке Юстиниана не оказалось. Не то его сняли так же, как и две золотых доски в соборе святой Софии, не то убрали для того, чтобы никто не смог насмеяться над символом, который уже ничего не олицетворяет.
Я слышал о многих чудесах, ожидающих того, кто окажется в императорском дворце, и особенно в тронном зале Палеологов.
В 1399 году один раб-христианин, такой же невольник, как и я, рассказывал мне, что когда два века назад крестоносцы взяли Константинополь, то не переставали дивиться необычайным вещам, которые многие из них здесь увидели.
Я хорошо запомнил такой его рассказ.
Некий французский рыцарь-тамплиер, был послан к византийскому императору Алексею V Ангелу для того, чтобы вручить ему условия капитуляции. Рыцаря повели по залам, поражающим красотой и блеском богатства. Наконец, он остановился перед золотой дверью высотой в четыре человеческих роста и шириною в две сажени. Перед дверью, замерев, стояли гиганты-гвардейцы. Однако дверь не раскрывали. И вдруг рядом с нею вверх поползла одна из лазуритовых плит и открылся вход, через который едва мог пройти семилетний ребенок. Рыцарь наклонился и заглянул в отверстие. Он увидел огромный зал необычайного великолепия, в конце которого стоял золотой трон. На троне восседал император, а у его ног лежали сторожевые львы. По обеим сторонам зала немо и недвижно стояли сотни царедворцев в одеждах, усыпанных драгоценностями. Тамплиер понял: они ждут, чтобы он не вошел в тронный зал императора, а согнувшись в три погибели, чуть ли не вполз в него почтительно и раболепно склонившимся. Что было делать?
Рыцарь повернулся к отверстию спиной и вошел в тронный зал задом наперед. Император опешил. Царедворцы превратились в каменные изваяния. Такой дерзости не помнили в стенах владык Восточной Римской империи. Но когда тамплиер подошел к трону, один из львов встал, повернулся к рыцарю и зарычал.
Рыцарь, рассказывали мне, не догадался, что этот лев — искусно сделанная, большая механическая игрушка, приводимая в движение скрытым под полом механизмом. Француз выхватил меч и одним ударом рассек золоченого льва…
Когда мы подошли к подножию трона, то ни сотен придворных, ни механических львов здесь уже не было. Возле императора Иоанна Палеолога стояла небольшая кучка вельмож, с интересом взирающих на нас, грешных, будто перед ними были не несчастные скитальцы, занесенные случайными бурями из далекой Колхиды, а Ясон с аргонавтами, приплывшие с Золотым Руном.
Император показался мне уставшим нервным человеком, выглядевшим значительно старше своих тридцати пяти лет. Разговаривал с ним киевлянин Даниил — он был и того же, что император, вероисповедания, и за время пребывания на Афоне поднаторел в греческом языке. Когда же Даниил замолкал, подыскивая слова, в разговор вступал Карел из Оломоуца — он недурно знал латынь, на которой Иоанн Палеолог тоже весьма хорошо изъяснялся.
Выслушав нас, Иоанн предложил нам совершить плавание на галере, которая должна была вскоре пойти в устье Дуная к городу Килин. Галера была куда надежнее парусника и мы согласились принять его предложение, хотя в душе у меня сильно заскребли кошки: все же недавняя двухмесячная Одиссея еще держала сердца наши в немалом страхе.
Однако на сей раз все обошлось благополучно. Император послал корабль за своим братом, гостившим в Венгрии, и дал для него одну из лучших своих галер. Погода нам благоприятствовала, и вскоре мы оказались далеко на севере — в Килии, маленьком городке, расположенном в устье Дуная. Из Килии я, Армен и Карел с караваном купцов пошли к Сучаве, а Даниил остался ожидать попутчиков, чтобы затем пойти в Киев.