Узнав об этом чуде, Григорий передал его царю и сказал, что хочет видеть папу, чтобы власть священника, данная ему Тиридатом, была утверждена святым отцом Сильвестром.
Тиридат тоже захотел поехать к папе и, приведя в порядок дела государства, взял с собою сорок тысяч человек, сокровища и драгоценные камни. Григорий же взял ученейших мужей. Они вышли из Вавилона и пошли через Персию, Великую Армению, до Железных Ворот (Дербента), находящихся между двумя морями. Затем проехали через Великую Татарию со стороны России, через Валахию, Болгарию, Венгрию, Фриул, Ломбардию и Тосканию и, таким образом, дошли до Рима сухим путем, а не морем.
Папа, чтобы испытать святость Григория, послал им навстречу всех слепых и больных. Тиридат, увидев это, разгневался, думая, что папа шутит над ними, но Григорий помолился, окропил их водой и все они выздоровели и прозрели.
Сильвестр встретил их с большими почестями и назначил Григория патриархом. Триста лет армяне подчинялись Риму, но затем сами стали избирать патриарха, называя его Католикос, тогда как король назывался у них — Такхауер.
Когда они находились в Риме, в его окрестностях появились дракон и единорог. Папа попросил Тиридата убить их, и силач Тиридат убил их, а головы велел привезти в Рим. Их головы были столь велики, что каждая из них едва помещалась на большой повозке. Потом они возвратились домой и стали править церковью и царством».
Все это я и изобразил, как мог, на стенах часовни. Но члены Совета, увидев сотворенное мною, решили, что я сошел с ума, и велели мне замазать все шесть моих росписей.
— Почему? — спросил я.
— Они говорили, что в церкви можно изображать только то, о чем рассказывается в Священном Писании, а все другие книги — есть малая или большая ересь и нельзя рисовать в храме язычников и чудовищ — дракона, едино-рога и яму, полную змей.
Мой спор с ними ожесточил их еще больше, и они велели мне идти ко Гробу Господню, чтобы замолить тяжкий грех, содеянный мною, как говорили они, по неразумению.
Я ушел в Иерусалим, а что было дальше, вы знаете. — Армен вздохнул и сказал с печалью и болью: — Я думал, что когда вернусь домой, все забудется. Да не тут-то было. Они сказали мне, что обет мой не исполнен, в Иерусалиме я не был, и значит, паломничество мое не угодно Богу.
— А что это означает? — спросил Карел.
— Это означает, что мне нужно уходить отсюда. Да вот только не знаю куда.
— Пойдем со мной, Армен, — сказал я.
Он посмотрел на меня, и я увидел, как слезы благодарности выступили у него на глазах.
Вот что стояло за тремя последними строчками «Книги странствий».
Я вспомнил обо всем этом за какие-нибудь две-три минуты и неспешно пересказал Томашу.
— Вот и у меня, — проговорил старик, — за каждой строчкой прячется целое событие, за каждым именем — судьба. Да другой раз не одного какого-нибудь человека, а целого города или даже края. Удивительное это дело — книга.
Я молча кивнул.
— Как-нибудь и я расскажу или прочитаю тебе кое-что из того, что и я сочинил, — пообещал старый скриптор.
Я очень устал за этот суматошный день, хотел спать, но, не желая обижать Томаша, спросил с деланной заинтересованностью:
— А как все же будет называться твоя книга?
— «История Оребитского братства», — ответил он с каким-то вызовом, будто уже в названии скрывалась какая-то великая крамола, но вместе с тем я услышал в его голосе какую-то печальную обреченность судьбе.
— Ну что ж, — сказал я как можно миролюбивее, — послушаем твою «Историю».
А про себя я подумал: «Да он, видать, совсем уже спятил? Писать историю Оребитского братства — все равно что собственноручно сочинить в инквизицию донос о связях себя самого с дьяволом».
А ему я сказал, прощаясь:
— Иди, Томаш, спать — утро вечера мудренее. А то я сегодня изрядно устал.
Старик потоптался немного. Чувствовалось, что он еще хотел бы сказать о чем-то.
— Ну, — спросил я, — что еще?
— Ты думаешь, я не понимаю, что значит написать историю Оребитов? — И не дожидаясь моего ответа, сказал: — Хорошо знаю, Иоганн.
— Тогда зачем же ты делаешь это?
— Кто-то же должен рассказать миру правду о нашем великом братстве, хотя бы в конце концов мне и пришлось сгореть за это на медленном огне.
— А почему именно тебе?
— А потому, что всех других уже или сожгли, или перевешали, или изрубили на куски.