И он повернулся к двери и тяжелой, шаркающей походкой пошел к себе в каморку.
Глава VIII
Звон одинокого колокола
На следующее утро только я собрался пойти позавтракать, как в дверь моей спальни постучали. Я попросил войти. На пороге стоял мой одноглазый мажордом, за ним неясной тенью маячил еще кто-то.
— Письмо вашей милости, — важно произнес Ханс, и повелительно проговорил: — Входи, малый. — И, кивнув в мою сторону, сказал: — Это и есть наш господин, маршал двора светлейших герцогов Виттельсбахов.
Курьер вошел в комнату. По обветренному лицу, по особой «кавалерийской походке*, чуть враскачку, по большой кожаной сумке, которую он, сняв с плеча, держал в руке, и по рожку на поясе, каждый без труда признал бы в нем бывалого вестоношу. Причем, не почтаря-монаха, а скорее письмоносца-студента. Потому что почтари-монахи и их соперники в этом деле — студенты, сильно отличались друг от друга одеждой и манерой держаться.
— Ну, здравствуй, молодец, — поприветствовал я студента и вслед затем спросил, не голоден ли он, и не очень ли устал с дороги. Он ответил, что мажордом, узнав об адресованном мне письме, уже накормил его. И я подумал, что будь этот молодец просто проходящим мимо почтальоном, не имеющим для меня никакого письма, едва ли бы получил хотя бы лепешку из рук рачительного кухмистера.
— Ну, показывай, что ты там принес.
Студент вытащил из сумки письмо и протянул его мне.
— От кого это, приятель?
— Это письмо дал мне для вас его светлость граф Филандер фон Волькенштейн из замка Гауэштейн.
Я потянулся за письмом, и рука моя задрожала. Еще не взломав печати, я подумал: «Сколько же лет мы не виделись?» И достав, ахнул: «Сорок девять!»
Письмо было коротким. Освальд извещал меня, что он тяжело болен, что не надеется на сей раз выкарабкаться, и просил приехать к нему. «Для меня это очень важно, — писал он. — Не откажи мне в моей последней просьбе».
Я не раздумывал ни минуты. У меня была причина поехать на свидание к Волькенштейну, даже если бы он приглашал меня в преисподню.
— Далеко это от Фобурга?
— Я ехал пятнадцать дней.
— А дальше ты куда поедешь?
— Я еду из Падуанского университета в Карлов университет.
Заметив на моем лице недоумение, почтарь сказал:
— Вы, наверное, знаете, где находится Венецианская республика? Так вот я иду оттуда, точнее, из города Падуи, который расположен чуть западнее Венеции, а цель моего путешествия — Карлов университет в Праге. Я несу письма от наших студентов, профессоров и отца-ректора в Карлов университет, а по дороге беру письма и от других людей, тех, у кого есть такая надобность. Если вы хотите написать кому-либо письмо в какой-нибудь замок или город в Богемию или другую область по дороге к Праге, я могу взять его.
Я поблагодарил школяра и попросил подробно рассказать мне о дороге от Фобурга к Гауэнштейну. Почтальон толково, и, как потом оказалось, точно объяснил мне, как лучше добраться до Гауэнштейна.
Утром он уехал в Богемию, а я, отдав распоряжения по хозяйству, стал собираться в неближний путь. Пока кузнец и тележник готовили повозку, а мажордом — дорожные сундуки с посудой, оружием и вещами, я зашел к Томашу рассказать о неожиданном визите. Старый переписчик книг внимательно выслушал меня и печально вздохнул.
— Ах, Иоганн, Иоганн, будь я чуть моложе, непременно поехал бы с тобой. Ведь у тебя на пути лежит Целлерское озеро, а на одном из его островов стоит монастырь святого Бенедикта Нурсийского, известный на всю Европу лучшей книгописной мастерской. Я всю жизнь мечтал побывать там, да и кто из скрипторов не мечтал о том же?
— Послушай, Томаш, — сказал ему я, — а что, если ты все-таки поедешь со мной? Швабское море почти на пол дороге от Фобурга к Гауэншейн. Через неделю ты будешь у братьев-бенедиктинцев, а на обратном пути я заеду за тобой, и мы вместе вернемся домой.
Томаш обещал подумать над моим предложением, и я попросил его дать мне ответ не позже сегодняшнего вечера. В сумерки я зашел к Томашу. У него, кроме все еще неподвижно лежащего Освальда, я застал только Ульриха Грайфа. Мне сразу же бросилась в глаза резкая перемена в отношениях между Грайфом и старым переписчиком. Ульрих смотрел на Томаша почти так же преданно и восхищенно, как перед этим смотрел на Освальда поваренок Тилли.
Когда же я взглянул на Освальда, то заметил в нем нескрываемую злость, раздражение и неудовольствие. Видно было, что я прервал какой-то жаркий спор, и в этом споре Освальд совершенно не согласен и со стариком Томашем, и со своим товарищем Ульрихом, которые, судя по всему, успели стать единомышленниками и теперь решительно выступали против Освальда.