Несчастного ждала тюрьма, конфискация имущества, а его родные и близкие превращались в изгоев, жизнь которых была ничуть не лучше жизни прокаженных или беглых каторжников.
«Нужно узнать у кого-нибудь из местных, не уехали ли они в Констанц?» — решил я.
Я встал, засветил стоящий на подоконнике фонарь со свечой внутри, и пошел в каморку привратника.
Старик-привратник еще не спал.
— Послушай-ка, приятель, дай мне чернил и бумаги. Я заплачу.
Привратник с нескрываемой опаской поглядел на меня и голосом весьма недружелюбным спросил:
— А зачем вам перо и бумага? Собираетесь писать какой-нибудь донос?
На самом деле ни перо, ни бумага, ни чернила, мне совсем не были нужны, — я просто хотел завязать разговор с привратником и осторожно выведать, куда подевались мои попутчики? Поэтому я ответил пугливому старику вопросом на вопрос:
— А почему ты думаешь, что я буду писать именно донос?
— Не обязан я объяснять, что да почему, — ответил он ворчливо. — Спросил да и все тут.
— Ну, хорошо, не нужны мне ни чернила, ни бумага. А парочка бутылочек вина у тебя найдется?
Привратник недоверчиво взглянул на меня, но вовремя положенные перед ним серебряные монетки сделали свое дело — старик смущенно улыбнулся и вышел за дверь. Он быстро вернулся с двумя запотевшими бутылками и большим куском сыра.
— Хорошо здесь у вас, тихо, — сказал я, наливая первую кружку. — Только скучно, наверное, из монастыря и пойти-то некуда.
— Это верно, — согласился привратник.
«Куда же они подевались? — продолжал недоумевать я. — Может быть, уехали с острова в деревню?»
— А в деревне есть что-нибудь интересное? — продолжал я гнуть свою линию.
— Что может быть интересного в рыбацкой деревне? — удивился привратник.
— Ну, мало ли что, — попытался возразить я, совсем уже теряя надежду, узнать что-либо о Томаше и Ульрихе. — А в Констанце есть что-нибудь? — настаивал я.
— Да мы туда никогда и не ездим, — лениво процедил привратник сквозь зубы. — Эка невидаль — Констанц. Да и доберешься-то до него не вдруг: сначала надо до берега догрести, а потом еще сколько по Рейну плыть. А доплывешь — и никаких радостей — как у схимника, который всю жизнь питался акридами и не выпил ни капельки пива.
Мы помолчали. Привратник скучно посапывал, не проявляя к беседе никакого интереса. Я налил еще по кружке и начал разговор с другого бока:
— А паломников и постояльцев много у вас бывает?
— Когда как.
— Наверное, среди них встречается немало грамотеев и бывалых людей, с которыми интересно поговорить?
— Разные бывают грамотеи, — вдруг встрепенувшись, оживился монах. — Вот совсем недавно нагрянули к нам в обитель отцы-инквизиторы и схватили двух пилигримов. Они и жили-то как раз в той же комнате, где и вы теперь.
Я похолодел от дурного предчувствия, но сумел собраться и, стараясь не подавать вида, что мне это интересно, сказал как можно равнодушнее:
— А с чего это они нагрянули? Отцы-инквизиторы за здорово живешь не поедут. Стало быть, оказалось какое-то дело.
— Да, понимаете, странники-то оказались не простые, а с секретом: оба еретики. Про одного — старика — говорили, что он самый что ни на есть отпетый гусит, чуть ли не первый помощник Жижки, ну, а второй — по всему видно, сосунок еще, во внуки ему годится, наверное, только начал знакомиться со всей это пакостью.
— И когда это произошло? — спросил я, уже совершенно уверенный в том, что двое еретиков ни кто иные, как Томаш и Ульрих.
— Да не больше недели, — сказал привратник, и добавил: — Да чего они вам дались, эти схизматики? Давайте лучше выпьем.
Я, как во сне, протянул руку к бутылке, разлил оставшееся вино по кружкам, и сказал первое, что мне пришло в голову:
— А я-то думал, что у вас здесь тихо.
— Где теперь тихо? — глубокомысленно изрек заметно захмелевший монах. — Почти по всем христианским землям навели тарарам и сумятицу эти проклятые гуситы.