А Господу, как оказалось, было угодно, чтобы через три недели после моего отъезда из монастыря Рейхенау отцы инквизиторы нагрянули в Фобург.
Они появились за три дня до моего приезда в Фобург, и для многих из нас в горних высях пропели трубы судьбы. Инквизиторов было трое. Старший из них — преподобный отец Августин — тот самый, о котором рассказывал мне привратник из Рейхенау, являл собою образец брата-проповедника, да и двое других тоже сразу же показались мне истинными доминиканцами.
А кому из нас не было известно, что с отцами-доминиканцами нужно держать ухо востро, и язык прикусывать покрепче, дабы сказанное в их присутствии слово не оказалось бы впоследствии речением дьявола или нечистым оборотнем? И потому я не успел выйти из возка, как тут же попал в плен к отцу Августину. Преподобный, стоя у самой подножки, низко поклонился мне и робко, почти приниженно, попросил пройти в отведенную ему келью.
Двое других, стоя чуть позади отца Августина, скромно опустив очи, настороженно вслушивались, медленно перебирая янтарные четки. Сбоку от них я заметил недвижно стоящего кухмистера, как будто пораженного громом за мгновение до моего появления.
Я взглянул в лицо Ханса. И оно напоминало мне клумбу, на серой земле которой вперемежку цвели фиалки и маки. Единственный глаз мажордома был переполнен страхом и растерянностью, и, посмотрев на Ханса еще раз, я понял, что никакого совета, как мне вести себя с незванными гостями-хозяевами, он мне не даст даже взглядом.
И тут же я вспомнил старую историю с корчмаркой, и если раньше какое-то сомнение в сопричастности Ханса к этому грязному делу не покидало меня, то теперь я наверное знал: и тогда, и теперь все происходившее и происходящее не обошлось без моего мажордома.
— Преподобный отец, я очень устал с дороги, — сказал я, попытавшись оттянуть начало встречи, для того, чтобы собраться с мыслями и просто-напросто прийти в себя.
— Я прошу вас уделить мне совсем немного времени, — все так же тихо и вкрадчиво проговорил инквизитор и впервые за нашу встречу посмотрел мне в глаза.
Этого взгляда было более чем довольно. Я понял, что он ни за что не уступит и все равно добьется своего.
Будто прыгая в холодную воду, но вместе с тем как можно равнодушнее и спокойнее, я сказал:
— Ну, что ж, будь по-вашему.
Инквизитор промолчал и медленно пошел вперед, как идет хозяин, показывая дорогу гостю, никогда дотоле не бывавшему в его доме. И — странное дело — я, хозяин Фобурга, безоговорочно принял эти условия, почувствовав, как внутри у меня что-то не то надломилось, не то оборвалось. Я поплелся следом за отцом Августином, а за мною так же неспешно пошли двое доминиканцев и Ханс.
И никто из тех, что глядели на нас в эти мгновения со стороны, не сказал бы, кто из нас — кот, а кто — мышь.
Но я-то хорошо знал, что котов здесь четверо, а мышь одна. И эта единственная маленькая, жалкая, слабая и трусливая тварь — я.
Келья, отведенная отцу Августину, оказалась одной из самых просторных комнат моего замка. Более того, в ней появился большой стол, парадные стулья с высокими резными спинками из столовой, серебряные шандалы со свечами — из моего кабинета. На столе лежала стопа чистой бумаги, очиненные перья, какая-то неизвестная мне пухлая рукопись и моя «Книга странствий».
По всему было видно, что меня ждали: три стула стояли по одну сторону стола, три — сбоку у стены, один — с другого бока. Отец Августин, не глядя на меня, молча ткнул рукой в сторону одиноко стоящего стула, и я покорно опустился на сиденье.
Совершенно по-другому он показал на стул Ханса — один из трех, стоящих напротив меня, и кухмистер с достоинством занял указанное ему место. Нет, не просто занял, а воссел или даже воздвигся, этаким языческим идолом.
Сами отцы инквизиторы бесшумно опустились на стулья и в смиренном благочестии закатили очи, неслышно творя молитву.
— Прежде чем мы начнем разговаривать с вами, дети мои, — сказал отец Августин, обращаясь ко мне и Хансу, — я хотел бы, чтобы вы знали, как вам надлежит вести себя во время предстоящего с вами разговора. Прежде всего вы должны быть абсолютно правдивы и искренни. А это, в свою очередь, возможно, если каждый из вас будет уверен, что все здесь сказанное останется для всех других, находящихся за этой дверью, совершеннейшей тайной.
Отец Августин помолчал, а затем, подняв палец, — произнес многозначительно — и куда сразу же подевалась его елейность и благость!