— Разглашение тайны мы считаем прямой и злокозненной помощью еретикам. И потому всякий, кто окажется виновным в этом преступлении, будет расцениваться нами, как сознательный и добровольный приспешник отступников от веры и убежденный клеврет врагов нашей матери святой католической церкви. И потому такой пособник будет осужден, как еретик, изринутый из ее лона, проклят и предан сожжению.
Еще раз взглянув в глаза каждому из нас, отец Августин сказал:
— Поднимите правую руку вверх и поклянитесь, что все здесь услышанное, вы до конца своих дней сохраните в тайне.
Я и Ханс, подняв правые руки, произнесли: «Клянемся».
— Ты, наверное, еще не знаешь, что произошло в этом доме за время твоего отсутствия? — начал разговор отец Августин в присутствии трех свидетелей — двух братьев-доминиканцев и одного доброго католика-мирянина, бывшего крестоносца и проверенного в деле друга Святой Инквизиции, — свидетелей надежных и абсолютно приемлемых для любого трибунала.
— Вы видели, святой отец, что…
— Преподобный отец, — мягко поправил меня инквизитор.
— …Преподобный отец, что я ни с кем и словом не успел перемолвиться за те несколько минут, какие я провел в Фобурге.
— Однако ты хорошо знаешь, что двое мужчин, нашедших гостеприимство под твоим кровом, теперь находятся в руках Святой Инквизиции. И ты, прекрасно зная это, предпринял многое, чтобы в обход Священной конгрегации повлиять на исход дела и отвести руку правосудия от этих, судя по многому, близких тебе людей?
Я понял, что запираться бессмысленно: по всему было видно, что отцу Августину известно многое, возможно, даже все, чем занимался я последние три недели.
И потому я сказал в полном соответствии с истиной:
— Нет, преподобный отец, я ничего не знаю о том, что произошло в этом доме за время моего отсутствия.
— Брат Телесфор, — обратился инквизитор к одному из доминиканцев, — дословно запиши сказанное Иоганном Шильтбергером.
Монах прилежно зашуршал пером по бумаге.
— Тогда объясни нам, Иоганн Шильтбергер, как ты, не зная о случившемся, стал делать то, что ты делал последние три недели.
— Не нашептал ли тебе нечистый о том, что случилось в Фобурге за триста миль от твоего дома, когда ты был в обители отцов-бенедиктинцев? — встрял в допрос третий доминиканец.
Я обмер. «Раз в разговоре инквизиторов появился нечистый, — подумал я, — дело мое швах».
— Я настаиваю, преподобный отец и настоятельно прошу записать точно, что я не знал и сейчас не знаю, что произошло в этом доме за время моего отсутствия.
— Тогда поясни нам смысл сказанного тобой, — терпеливо и спокойно, без тени недружелюбия проговорил преподобный.
— Охотно поясню, преподобный отец. Я узнал, заехав в монастырь Рейхенау, что двое моих спутников арестованы отцами-инквизиторами. И я, действительно опасаясь за них, стал искать помощи и содействия у нескольких знатных господ, как духовных, так и светских. Но я ничего не знал и не знаю и сейчас, что именно случилось в замке Фобург, когда и меня, и их здесь не было.
— Ну что ж, — сказал отец Августин, — мы расскажем тебе, что здесь случилось. — И чуть приподняв подбородок, сказал: — Брат Фабиан, позови-ка сюда кого-нибудь из слуг. Лучше всего какого-нибудь мальчишку.
Третий доминиканец, тот, который определил нечистого в мои осведомители, быстро вышел за дверь и тотчас же вернулся, волоча за ухо поваренка Тилли.
Отец Августин неспешно вышел из-за стола и приблизился к насмерть перепуганному мальчишке.
Молча и совершенно неожиданно преподобный дал поваренку такую затрещину, что тот отлетел в сторону и, ударившись головой об стену, чуть ли не замертво рухнул на пол. Тилли, беззвучно плача, встал на четвереньки, а затем, держась двумя руками за голову, поднялся на ноги.
Преподобный молча поманил его пальцем и, когда поваренок приблизился, так же быстро и сильно ударил его другой рукой. Тилли еще раз отлетел в сторону и на этот раз, трясясь всем телом, и воя в полный голос, чуть ли не на брюхе, подполз к отцу Августину.
— Нехорошо подслушивать, сын мой, — ласково проговорил преподобный. И таким тоном, будто он для поваренка отец родной, произнес: — Иди-ка, сын мой, позови ко мне твоих друзей — Освальда и Вернера. Так, кажется, их зовут?
Освальд вошел в комнату боком, сильно хромая, опираясь на две палки. Как ни странно, Вернер фон Цили выглядел еще более больным — казалось, что у него переломаны все кости: так трудно волочил он свое рыхлое тело. Взгляд его был опущен, голова поникла, руки обессиленно висели вдоль тела. За ним неслышно юркнул через порог Тилли и бесплотной тенью застыл у притолоки. Отец Августин, не глядя в сторону вошедших, ткнул перстом на пустые стулья, в абсолютной уверенности, что его жест будет мгновенно замечен и правильно истолкован.