Освальд и Вернер тяжело опустились по обе стороны важно восседающего кухмистера. Вернер сидел, не поднимая глаз, а Освальд неотрывно смотрел на отцов-инквизиторов строгими сухими глазами, и мне, должно быть, показалось, что зубы его были крепко сжаты, а под кожей скул время от времени перекатывались желваки. «Наверное, больше свидетелей не будет, — подумал я. — Все стулья заняты. А ведь они все заранее продумали и подготовили».
Отец Августин, лаково улыбнувшись, взглянул на вошедших в комнату мальчиков и проговорил распевно и мягко.
— Дети мои! Вы присутствуете при выяснении дела о вероотступничестве и еретичестве. Но прежде чем кто-либо из вас произнесет хотя бы одно слово, я хотел бы чтобы вы поклялись, что никто никогда не узнает ни о чем сказанном или случившемся здесь.
И отец Августин повторил слово в слово то, что говорил мне и Хансу о пособничестве еретикам, о костре и прочих столь же приятных вещах.
Освальд и Вернер, побледнев, подняли вверх правые руки и нестройно откликнулись: «Клянемся».
— А ты, что же, — обратился инквизитор к Тилли, — не считаешь себя человеком с глазами и ушами?
Тилли, не поняв, о чем говорит ему инквизитор, упал на колени и запричитал:
— Не бейте меня, добрый господин! Я сделаю все, что вы захотите!
— Встань, болван, — проговорил отец Августин раздраженно. — Никто не собирается тебя бить! Поклянись, что будешь держать язык за зубами, а не то пойдешь на костер, как еретик.
Тилли поднял вверх правую руку и, лязгнув зубами от страха, пробормотал: «Клянусь».
— Недруги Святой Инквизиции, — снова подобрев, почти распевно проговорил отец Августин, — нередко говорят о тайных допросах, которые якобы учиняют ее слуги. Эти допросы, говорят они, проводятся в тайне потому, что у инквизиции якобы нет аргументов и почти никогда нет свидетелей из-за самого главного — отсутствия преступления. Я не хочу предвосхищать событий, однако каждому непредубежденному человеку ясно: у нас есть и аргументы, — отец Августин плавно повел ладонью в сторону кипы бумаг на столе, — и свидетели.
При этих словах отец Августин взглянул в сторону Ханса и двух мальчиков и затем после недолгой паузы посмотрел в мою сторону.
«Так я пока что просто свидетель!» — обрадованно подумал я, и сердце мое радостно заколотилось.
Инквизитор перевел взгляд в сторону Ханса и проговорил:
— Сын мой, поменяйся местом с Иоганном Шильтбергером.
Я проворно вскочил и, мгновенно забыв и о своих преклонных годах, и о своем двухвековом дворянстве, быстро занял стул, на котором только что восседал одноглазый, а он степенно и важно перебрался на мое место.
— Скажи нам, Ханс, кухмистер и мажордом из замка Фобург, почему шесть недель назад ты пришел в трибунал Святой Инквизиции и сообщил о богопротивных делах и заушательских проповедях беглого бунтовщика и еретика по имени Томаш, укрывшегося по соседству с тобой в вышеназванном замке Фобург, принадлежащем твоему господину Иоганну фон Шильтбергеру?
Крестоносец вскочил со стула. Весь его вид выражал рвение, чистосердечность и прямодушие.
— Преподобный отец! — воскликнул добрый католик Ханс, — да как же я мог не прийти?! Ведь вот этот молодой господин, — Ханс ткнул пальцем в Вернера фон Цили, — ясно сказал мне, что сам читал записки этого самого Томаша и, что, судя по всему, наш скриптор — богемский гусит, еретик и бунтовщик.
Отец Августин успокаивающе поманипулировал над столом правой рукой, будто регент церковного хора во время литии и кивком головы велел Хансу сесть.
— Вернер фон Цили, — спросил он белобрысого, — ты говорил об этом Хансу?
— Да, ваше преподобие, — выдавил Цили, чуть приподняв голову.
— И ты сказал ему правду?
— Да, ваше преподобие, чистую правду.
— Откуда, Вернер фон Цили, ты узнал, что Томаш из Богемии, скриптор из замка Фобург — беглый гусит, еретик и бунтовщик?
— Я читал написанное им, ваше преподобие.
— Ты имеешь в виду вот это? Отец Августин показал на стопку листов на столе, лежащую рядом с моей «Книгой странствий».
— Да, ваше преподобие.
— Как попали к тебе в руки эти богохульные письмена?
— Мне дал их он, — не называя Освальда по имени, пролепетал фон Цили и кивнул головой в его сторону.
— Это ты, Освальд фон Маунташ дал Вернеру фон Цили писания Томаша из Богемии?