— Да, я, — ответил Освальд.
— Да, я, ваше преподобие, ~ поправил его инквизитор.
Освальд, молчал, не отводя взгляда от глаз доминиканца. Молчал и отец Августин. Наконец инквизитор отвел глаза в сторону.
— А откуда ты взял их?
— Я совершенно случайно нашел их в комнате скриптора Томаша.
— Как можно случайно оказаться в чужой комнате?
— Он лечил меня в своей комнате. Я жил там вместе с ним, — пояснил Освальд и краска — не то волнения, не то стыда — залила ему щеки. — Мне было скучно, и я стал читать вот это, — Освальд кивнул на стопку листов, — а потом рассказал о прочитанном вот ему, — и брезгливая гримаса перекосила лицо юноши, когда он повел глазами в сторону Вернера.
— Вот какие дела, Иоганн фон Шильтбергер, случились в замке Фобург, пока тебя и твоего домочадца Томаша из Оломоуца здесь не было, — назидательно проговорил отец Августин и весьма красноречиво посмотрел на меня. — Спасибо доброму католику Хансу, который доставил нам эти еретические писания, а то и поныне бы тихий старый скриптор-вампир, василиск и сын антихриста, покорно и мирно процветал под благожелательным и гостеприимным кровом добряка и губошлепа Шильтбергера.
«Губошлепа! — возмутился я. — Ах ты, кладбищенская крыса! Назвать меня губошлепом при моих слугах и двух посторонних молокососах! Меня, Иоганна фон Шильтбергера, дворянина и крестоносца, маршала двора и паладина Гроба Господня! Да кто я тебе? Муха, попавшая в паутину? Кролик перед ядовитой змеей коброй, о которой, кстати, ни ты, преподобный, ни твои холуи-доминиканцы и слыхом не слыхали, не то, чтобы видеть. А если бы увидели, то тут бы на месте и сели с полными штанами*. Но выкрикнул я не это, а то, что могло уязвить отцов-инквизиторов сильнее всего: неверие в их правоту, отказ признать убедительным строй их доказательств, мертвенную убедительность их леденящей логики.
— Я не верю в то, что Томаш мог написать что-нибудь плохое! — крикнул я.
— А я и не собираюсь убеждать тебя в чем-либо, — скучно проговорил отец Августин. — Моя задача— узнать доподлинно, потатчик ты еретикам или просто разиня.
Его бесцеремонность и грубость вконец разозлили меня. И я, утратив всякий страх, проговорил дерзко:
— Я все же здесь хозяин, преподобный отец, а вы пока еще — мои гости. Так вот, если завтра кто-нибудь спросит меня, кем я был, когда предоставлял вам гостеприимный кров — потатчиком или разиней, — я отвечу, что скорее всего — мягкотелым рохлей, потому что спесивым и надутым наглецам место не в моем замке, а на деревенском постоялом дворе. Но беда в том, что меня не было дома, когда вы появились здесь, а то не сидеть бы вам в этой комнате. Однако теперь-то я дома, а вы все еще думаете, что хозяева здесь вы. Да не тут-то было, ваше высокомерие!
Я встал и, переполненный достоинством, важно пошел к двери, оставив в комнате застывших от удивления свидетелей и совершенно ошарашенных неожиданным выпадом инквизиторов. На пороге я обернулся и зло добавил:
— Запугать, конечно, можно многих, да не всех. Обмануть — тоже. Но разве можно обмануть самого себя и запугать собственную совесть?
Я стоял, гордо выпрямившись, и смотрел на всех победителем. Отец Августин, казалось, был удивлен менее других. То ли еще приходилось видеть ему на допросах? Он смотрел на меня, слегка сморщив нос, чуть выпятив нижнюю губу и так сильно прищурившись, будто не на человека он глядел, а напряжено рассматривал маленькое копошащееся насекомое.
— Брат Телесфор, — проговорил преподобный печально, — запиши, что в ответ на мою последнюю фразу, Иоганн Шильтбергер, владетельный сеньор замка Фобург, понес какую-то околесицу, что свидетельствует о том, что у него не все дома. — И отец Августин выразительно покрутил пальцем у виска.
Брат Телесфор согласно кивнул головой и спросил:
— Может быть, написать, что он одержим дьяволом и порча его — дело рук нечистого?
— Может быть, может быть… — в раздумчивости проговорил отец Августин. — А впрочем — не надо. Оставь пока чистое место на листе, а мы подумаем. И если сочтем нужным, впишем потом. Нам спешить некуда, а задравший нос чванливый спесивец никуда от нас не уйдет.
Я повернулся и хотел выйти, но инквизитор, так же не повышая тона, сказал:
— Мы тебя слушали, Иоганн Шильтбергер. А теперь, яви милость и уж, пожалуйста, со вниманием и христианским смирением постой и послушай, что я тебе скажу.
Я остановился.
— От нас, Иоганн, не от неверных бегать. От Святой Инквизиции еще никто не ускользал. Мы и из могилы вытащим, и на том свете, если надо, достанем. А теперь — иди. Да только яви милость, завтра с утра, как позову, изволь прийти снова.