— Ересиарх Андрей из проклятой Богом секты Оребитов будет предан огню.
— Погреется! А то, вишь, зазяб, ноги не держат!
— Труса празднует, чертов еретик!
Меж тем инквизитор начал читать второй приговор. Среди латинской тарабарщины я услышал имя «Томаш» и понял, что приговор предназначен мертвому скриптору.
Когда инквизитор замолк, к носилкам, стоящим возле помоста, подошел палач и плюнул на мертвеца.
И тут же к носилкам ринулась толпа «родственников» инквизиции. Они выкрикивали гнусные ругательства и, исказив рожи со сладострастием безумцев, тем не менее хорошо понимающих безнаказанность творимого ими, плевали на труп.
А две женщины — старые, иссушенные постами и злобой — начали было пинать покойника, но стражи подхватили их под руки и оттащили от носилок.
— А с этим-то дохлым еретиком, что сделают? — снова заинтересовались зеваки.
— Тоже предадут огню, — смиренно разъяснили сведущие в латыни, монахи.
— А ему-то не все ли теперь равно?
— Не скажи, сын мой, — резонно возражали грамотеи. — Одно дело лежать на кладбище среди христиан, и совсем другое — когда твой пепел высыпят в реку.
Любопытствующие мелко крестились, вздыхали, истово шептали:
— Спаси Христос.
— Не дай Бог такого.
— Спаси и помилуй, Царь Небесный.
Третий приговор касался того, кто шел рядом с Ульрихом.
Я замер и напрягся, вслушиваясь в каждое слово, но снова ничего не понял. На этот раз, не дожидаясь вопросов, грамотеи пояснили:
— Этот легко отделался — бичевание сегодня и десять лет серебряных рудников.
«Слава Богу, — подумал я, — приговор Ульриху будет или таким же, или более мягким — инквизиторы сначала подают самые острые блюда».
Осужденный, судя по выражению его лица, ничего не понял и, как и первый приговоренный к сожжению оребит, тоже встал на колени. Наконец, дело дошло до Грайфа. Ульриха приговорили к тяжелой епитимье{44} — бичеванию на площади и ежедневному многократному чтению главных молитв. Кроме того, ему предписывалось еще одно наказание — идти в крестовый поход. А если такой поход не состоится, то ему надлежало прослужить десять лет в войске любого из христианских государств, на границах которого бесчинствуют неверные.
— Неизвестно, что лучше — отбыть десять лет в серебряных рудниках или же пойти в поход, — проговорил стоящий рядом со мной зевака.
«Вот тебе на, — подумал я. — Он шел в поход добровольно и почитал себя счастливым человеком и паладином Христа. А теперь то же самое будет делать, как каторжник. Вот она, истинная цена крестовых походов».
Сами же экзекуции и казни произведены были на соседней площади. Когда угасли костры и умолкли стоны исполосованных бичами, народ, оживленно переговариваясь, отправился по домам: пить пиво, нянчить детей, молиться, миловаться с любимыми, судачить о соседях, читать Библию и делать все то, что делали они вчера и будут делать завтра.
А я и Освальд остались стоять на площади. Нет, не на той, где зачитывали приговоры, а на той, где жгли оребита Андрея и бичевали Ульриха Грайфа, где сожгли мертвое тело оребита Томаша и откуда, оковав кандалами, погнали обратно в тюрьму избитого бичами каторжника.
Мы стояли и смотрели, как, не веря самому себе, стоит возле столба, в кровь изорванный бичом, теперь уже подневольный крестоносец Ульрих Грайф. Крестоно-сец уже не по велению сердца, а по приговору суда. Как он медленно, будто во сне, или нехотя, обтирает обрывками своей шутовской одежды кровь, проступающую сквозь лохмотья, и что-то бормочет, глядя невидящими глазами на прекрасный мир Божий, дарованный ему великодушными и кроткими отцами-инквизиторами. Любуется, еще не веря собственному счастью, оставшегося в живых человека, на прекрасный и добрый мир с чарующими запахами жареного человеческого мяса, с восхитительным месивом из обугленных костей и обгоревших дров, мир благочестивых единоверцев, праведных в своей ненависти ко всем и неистребимой любви к себе самим.
Один из сопровождавших нас монахов тронул меня за плечо:
— Пойдем.
Я резко отдернул плечо и отскочил в сторону: мне невозможно было идти обратно в тюрьму — я должен был дождаться Ульриха Грайфа.
— Уже и еретиков отпустили на волю, а вы все никак от нас не отцепитесь! — зло и безбоязненно крикнул я.
Монахи переглянулись.
— Не велено было оставлять, — неуверенно сказал один. Второй что-то возразил ему на латинской тарабарщине и, выслушав ответ, сказал:
— Идите с Богом.
И тут Освальд сорвался с места и стуча по камням посохом, как мог быстро, хромая и подволакивая ногу, побежал к Ульриху.