— Это не тебе решать, верный он или неверный, не твоего ума дело.
— А чьего же?
— Святой Инквизиции, которая, между прочим, только вчера отпустила его. И не для поединков с кем ни попало, а для похода в Святую Землю. И пока еще не ясно — верный или неверный человек не дал ему выполнить этот обет.
«Сейчас сюда придет Вилли, — решил я. — А что сделает с Цили брат? Отдаст в руки судей или отпустит на волю? Ведь дед Вернера — его хороший друг. Но так ли сильно чтит Вилли память, наверное, давно уже покойного друга, чтоб преступить закон и отпустить преступника на волю?»
А что, если Вилли все же отдаст мальчишку в руки судей? Ведь он прежде всего юрист герцога Альбрехта. Я посмотрел на Цили и мгновенно представил: та же площадь, что и вчера, только на месте костра — столбы с перекладиной, а под перекладиной толстая веревка с петлей на конце. И Вернер фон Цили — с петлей на шее. И тогда — никто его не спасет. Никакие небесные силы и никакое чудо.
И я понял: если сейчас же, немедленно, я его не отпущу, я буду его убийцей. Только убью я его не своими руками, а руками мюнхенских палачей, Но я-то до конца дней своих буду знать, что его смерть — на моей совести. И тут же я подумал: «А вот Ульрих Грайф лежит здесь рядом, искалеченный на всю жизнь, и пепел Томаша мокнет в воде Изара: а Цили — жив. Пока еще жив», — будто шепнул во мне кто-то, и тогда я вспомнил…
В ту пору мне было шестнадцать. Столько же, сколько сейчас Вернеру. Меня только что пригнали в Бурсу ~ столицу султана Баязида — и поместили при его дворе.
Не прошло и месяца, как я узнал, что шестьдесят христиан хотят бежать из плена. Я не раздумывал долго — жизнь в неволе казалась мне хуже смерти. Мы дали друг другу клятву — в любом случае иметь одинаковую судьбу.
В назначенный срок мы поднялись среди ночи и, оседлав лошадей, двинулись к лесистой горе, где заранее наметили привал.
Отдохнув немного, мы поехали дальше и к исходу дня добрались до узкого и глубокого ущелья. Едва мы въехали в него, как увидели, что попали в западню: перегораживая единственную узкую тропинку, на нашем пути стояли сотни всадников. Мы попытались повернуть коней вспять, но и сзади увидели преследователей. Судя по конским хвостам на пиках сотников, перед нами стояло три сотни всадников, позади — две сотни. Мы сошли с коней и, обнажив мечи и сабли, встали поперек ущелья спина к спине.
Турки стояли, не двигаясь.
Наконец, со стороны входа в ущелье, навстречу нам пошел какой-то человек. Он безбоязненно приближался к нам, легко перепрыгивая с камня на камень, приподняв в знак перемирия белую тряпку.
Наш начальник вышел вперед и о чем-то очень быстро с ним договорился. Затем вернулся к нам и сказал, что командир обоих отрядов, по имени Энвер из рода Кистоити предлагает перемирие сроком на один час.
Мы согласились.
Тогда турок подошел к нам, и я увидел, что он уже немолод — ему было лет сорок пять-пятьдесят. У него было смуглое худое лицо, круглые, похожие на птичьи, серо-зеленые глаза, редкие седые усы и кривые ноги всадника, многие годы проведшего в седле. Он был одет просто, но я никогда дотоле не видел таких доспехов, какие были на этом турке. Они не были украшены ни золотом, ни серебром: в рукояти и на ножнах его сабли не было ни алмазов, ни самоцветов, но от этого его шлем и нагрудник, щит и сабля едва ли были дешевле оружия и доспехов какого-нибудь трехбунчужного паши: с ног до головы он был закован в дамасскую сталь. И стоило только взглянуть на него, как становилось совершенно ясно, что перед тобой — настоящий воин, смелый и честный человек.
— Христиане! — произнес он громко. — Если вы сложите оружие и не прольете напрасно ни капли крови, я обещаю сохранить вам жизнь. — Он говорил по-итальянски, и многие из нас, знавшие этот язык, без труда его поняли.
— Но ведь не ты — наш господин, а его величество султан, — возразил ему наш начальник, — как же ты можешь обещать нам то, чего у тебя нет?
— Верно, — ответил тот, которого звали Энвер, — у меня нет власти даровать вам жизнь. Но зато у меня есть власть отнять ее у вас. Однако я этого не делаю, потому что я — воин, а не палач.
— А если султан велит казнить нас, разве ты сможешь помешать этому? — спросил его наш начальник.
— Если султан велит казнить вас, я, конечно, не смогу помешать этому, — согласился Энвер. — Но я клянусь вам собственной жизнью, что буду просить султана простить вас, и если он не сделает по-моему, я попрошу его казнить меня вместе с вами. Таково мое слово.
Энвер замолчал. Молчали и мы, не зная, верить ему или нет.