Тогда он сказал:
— Я — осетин. Кто из вас знает, что это такое?
Несколько наших одобрительно загомонили: они дольше других были в плену и знали, что это такое.
— Осетин никогда не обманет. Если он нарушит слово, его единомышленники и сородичи отвергнут и проклянут его, ибо тем самым он обречет весь свой род на вечное бесчестье, — объяснили они нам.
Энвер же ничего более не сказал. Он только посмотрел каждому из нас в лицо, но мы все поверили ему — у него был взгляд честного человека.
Баязид велел казнить нас. Но Энвер упал перед ним на колени и сказал, что он дал честное слово: если мы не окажем сопротивления, то султан помилует нас. Теперь только от султана зависело — казнят нас или нет: Энвер из рода Кистоити сделал все, что обещал.
Баязид колебался.
И тогда Энвер поднял голову и громко сказал:
— Государь, если ты не помилуешь их и тем самым сделаешь меня клятвопреступником, то прошу тебя — казни меня вместе с этими неверными.
Мы стояли на коленях, со связанными за спиной руками и ждали. И наверное, каждый из нас в душе благословлял этого язычника, восхищаясь его смелостью и благородством.
Баязид спросил тогда у Энвера:
— А не причинили ли они какого-либо вреда и не учинили ли кровопролития?
И Энвер ответил:
— Нет, государь.
Баязид велел всех нас бросить в тюрьму, и мы провели там девять месяцев. Оказавшись в тюрьме, я понял, что жизнь в неволе все-таки лучше смерти. И именно тогда я дал себе клятву: если когда-нибудь, чья-нибудь жизнь будет зависеть от меня, я без колебаний спасу эту жизнь, как спас шестьдесят жизней мусульманский воин Энвер…
— Благодари бога, Цили, — сказал я мальчишке, — что пятьдесят лет назад мне встретился мусульманин по имени Энвер.
Цили, непонимающе воззрился на меня.
— Иди отсюда, Цили. И побыстрей уноси ноги, пока стражники не поймали тебя.
Цили, не веря собственным ушам, боком подобрался к двери и стрелой вылетел из комнаты.
Я взял алебарду и, стараясь не шуметь, стал расковыривать дверь вокруг замка. Затем я покорежил замок и положил алебарду на пол. Выйдя в коридор, я вставил ключ в замочную скважину и пошел к Рыцарскому залу.
Подходя к нему, я увидел распахнутую настежь дверь, свет множества свечей и услышал приглушенный гул людских голосов. Ульрих все еще пребывал в полуобмо-рочном состоянии. Возле него стояли Вилли и Ханс и толпилась куча всполошенных заспанных и полуодетых обитателей замка.
Прижавшись лбом к дверной притолоке, немым изваянием стоял Освальд.
— Я отвел негодяя к себе в комнату, — услышал я рассказ Ханса, — и запер его на ключ. Потом туда пошел господин маршал.
— Я здесь, — проговорил я, как можно спокойнее. — Я запер мальчишку, и он ждет тебя, Вилли.
Брат невидяще посмотрел на меня и буркнул:
— Пошли.
Впереди с горящей свечой двинулся один из слуг, за ним — Вилли, потом я и Ханс.
Брат остановился, поглядел на искореженную дверь и затем пристально посмотрел на меня: все же он был юристом — мой старший брат.
Я подошел к нему и громко, чтоб слышали все, воскликнул:
— Боже мой, он, кажется, сбежал!
Вилли покачал головой:
— Я не знаю, сбежал он или нет, но готов биться об заклад — его там нет.
Брат еще раз взглянул на меня, и я смекнул, что он все понял, и кажется, доволен тем, что я сделал.
На следующий день, обдумав все как следует, я сказал брату:
— Послушай, Вилли, не рассказать ли тебе обо всем случившемся преподобному Августину?
— О чем я буду ему рассказывать, и почему именно я должен встревать в эту историю и, главное, зачем мне это нужно? — сразу же возразил юрист, и я понял, что он тоже неплохо все уже продумал.
— Ну, во-первых, нужно, я думаю, рассказать преподобному обо всем, как оно произошло на самом деле.
— Я не знаю, — отпарировал брат. — Думаю, что ты и твой кухмистер знают об этом лучше меня. — Вилли на мгновение замолк, а потом добавил: — Особенно ты. — И нехорошо поглядел мне в переносицу, — будто ударил между глаз.
— Дело в том, — гнул свою линию я, — что все это произошло в твоем доме. И лучше, если ты сам — хозяин своего дома — расскажешь обо всем преподобному. Ведь он и так сегодня же все узнает, но не от тебя, а от других, и мало ли, как представят они инквизитору эту историю. И потом, я думаю, следует спросить его: «А как быть с эпитимией? Ведь без правой руки в крестовый поход не пойдешь».
Брат задумался.
— Втянул ты меня в дерьмо, — заскрипел он. — Ты думаешь, отцу Августину все это сильно понравится? Наверное, тебе известно, что за всякого приговоренного к галерам или каторге на рудниках или отправленного воевать с неверными, инквизиция получает хорошенькие деньги. А теперь инквизиция лишится кругленькой суммы, а отец Августин — своей доли от этого.