Я не знал, что дело обстоит именно так, но многие поговаривали об этом.
«Боже, какая мерзость», — подумал я. А брат продолжал:
— Не случайно ведь они жгут на кострах чаще всего стариков, старух, да всяких девок и баб, которых и продать-то некому, — продолжал брюзжать Вилли.
— А что ты предлагаешь? — разозлился я.
— Да ничего, — огрызнулся Вилли. — Придется идти к преподобному. Возмещать причиненные ему убытки.
И снова нехорошо на меня взглянув, уставился мне в переносицу.
— Убытки возмещу я. Ведь это по моей вине ты влез во все это дерьмо.
И вдруг Вилли оживился. И даже какое-то подобие улыбки появилось у него на лице.
— Ну, если так, то дело можно будет уладить гораздо проще. Я и в самом деле поеду сейчас к преподобному, а ты уж, будь добр, сделай все, как он скажет.
Осетину Энверу его благородство могло стоить жизни. Мое великодушие обошлось мне гораздо дешевле — в сто пятьдесят грошей — чуть больше фунта чистого серебра.
На третьи сутки, когда Ульрих стал ходить без посторонней помощи, и, по моему разумению, мог перенести поездку до Фобурга, мы тронулись в путь. Я ничего не сказал мальчикам и попросил брата тоже ни о чем им не говорить.
А дело было в том, что преподобный, взяв фунт серебра, по-видимому, желая и капитал приобрести, и соблюсти невинность, все же не освободил Ульриха от эпитимьи полностью: он велел ему следующей весной отправиться паломником в Иерусалим и там замолить свое еретическое прошлое.
Но я решил до поры до времени не говорить ему и об этом: все-таки он был еще слаб, и такая новость едва ли бы прибавила ему силы.
Мальчики прожили в Фобурге до весны. За зиму они здорово изменились — заметно выросли и раздались в плечах — особенно Освальд.
И что меня более всего радовало — сильно подружились и посерьезнели.
Как только сошел снег и прилетели ласточки, я каждым новым утром давал себе слово сказать Ульриху о решении преподобного.
И всякий раз мне недоставало смелости сделать это: Грайф был уверен, что калеку никто не пошлет в поход, а о новом измышлении инквизитора он ничего не знал и предположить подобное, конечно же, не мог.
Однажды вечером ко мне подошел Освальд.
— Завтра мы уйдем, господин маршал. Спасибо вам за все.
— Куда?
— Я — туда, куда и шел, в Святую Землю.
— А Ульрих?
— К себе домой.
— Ну что ж, прощай.
Он немного помялся.
— Вы, я знаю, всегда рано встаете.
— Я люблю писать при свече, когда только-только начинает светать.
— Позвольте мне переночевать еще раз и завтра утром попрощаться с вами.
— Приходи. Я буду рад. В дорогу лучше всего уходить перед рассветом.
Освальд поклонился и пошел к себе.
Я понял, что тянуть дольше нельзя, и сказал ему:
— Постой. Скажи Ульриху, чтобы он сейчас тоже зашел ко мне.
Освальд еще раз поклонился.
Я не знал, с чего начинать с ним разговор и даже куда девать глаза, будто это я — Ганс фон Шильтбергер, а не преподобный Августин — отправлял мальчика в трудную и опасную дорогу.
— Ты, говорят, собираешься пойти домой? — спросил я Грайфа.
— Да, господин маршал.
— Жаль, Ульрих, но этого не случится.
— Почему?
— Потому что прошлой осенью, ну, когда происходили все наши несчастья, преподобный велел передать тебе, что инквизиция смягчает наказание и заменяет крестовый поход паломничеством в Святую Землю.
Я опустил глаза, невольно вздохнув, стыдясь своего малодушия и чертовски жалея парня.
— Это правда? — спросил Грайф с какой-то сдержанной радостью.
— С такими делами не шутят.
Ульрих вскочил. Разрази меня гром — в его глазах я увидел неподдельный восторг.
— Ты рад этому, Ульрих?
— Рад? Я просто счастлив!
Я почувствовал, что помимо моей воли глаза мои расширяются, а рот сам по себе открывается.
— Освальд не хотел брать меня с собой! — воскликнул мальчик. — Он настоял на том, чтобы я отправлялся домой! А теперь мы пойдем вместе!
«Боже милостивый! — подумал я. — Что же это творится? Чему я могу учить кого-нибудь, если на каждом шагу поражаюсь неожиданностям, противоречащим не только простому здравому смыслу, но и Божественному разуму?»