Одного из наших джигитов мы застали лежащим на земле. Он не переставал стонать и то и дело хватался за живот. Подоспел и солдат с рыжими усами, склонился над «больным», влил ему в рот какое-то зелье…
Ахмед незаметно отделился от нас и исчез.
Подошел посол.
— Что с ним? — озабоченно спросил он у рыжеусого.
— Похоже, приступ холецистита, думаю, что скоро успокоится, — сказал рыжеусый.
Погода была неуютная. От плотного тумана вдруг стало зябко, луну и звезды затянули облака, и казалось, вот-вот хлынет дождь…
Вдруг в нескольких шагах от нас раздался выстрел и вслед за ним крик:
— Стой!..
Выстрел повторился еще и еще…
Степанов рванулся к шатру, Нигматулла-хан — за ним.
Посол шепнул мне: «Мы попались… Беги туда, а я присмотрю за Степановым…»
Я бросился на звуки выстрелов. За мною следом — Нигматулла с двумя бойцами.
— Что здесь произошло? — спросил я джигита, который стрелял.
Он кивнул в сторону тамарисковых зарослей и сказал:
— Оттуда вышел человек. Я спросил — кто? Он не отозвался, а побежал назад. Я стал стрелять, но он, видимо, успел унести ноги.
— Да, наверное, кабан! — с улыбкой сказал Нигматулла-хан. — В этих местах кабанов видимо-невидимо! — Но все напряженнее вглядывался в тамарисковые заросли. Потом еще более уверенно заявил: — Определенно кабан! Человеку здесь неоткуда взяться.
— Нет, это был именно человек! — резко возразил наш джигит и добавил: — Пошли! Он не мог уйти далеко. — И первым бросился в заросли.
Едва заметным жестом Нигматулла-хан скомандовал своим бойцам следовать за нашими, а мы возвратились обратно и доложили послу и Степанову о происшествии.
Степанов и бровью не повел, выслушав наш рассказ. Что касается посла, то ему спокойствие начало изменять. Он озирался по сторонам, нервно покашливал, ковырял носком сапога землю… При этом лицо его оставалось безмятежным и невозмутимым, как всегда. Нам вообще не приходилось когда-либо видеть, чтобы Мухаммед Вали-хан утратил равновесие, мы не слышали его повышенного голоса, он постоянно был исполнен чувства собственного достоинства и даже в разговорах с эмиром оставался самим собою — рассудительным, ровным, степенным… Но сейчас, как мне казалось, посол с трудом справляется с собою.
Прибежал один из бойцов, в нерешительности остановился в сторонке.
— Что случилось? — спросил его Нигматулла-хан.
Они о чем-то коротко и очень тихо поговорили, и, обернувшись к Степанову, Нигматулла-хан сказал:
— Можно вас на минутку, товарищ командир?
Степанов извинился перед послом и удалился. И тут Мухаммед Вали-хан снова сказал мне:
— Кажется, мы в ловушке…
Я не успел ответить ни слова — вернулся Степанов.
— Ерунда! — объявил он. — Какой-то солдат с оружием сбежал в направлении Мазари-Шарифа. Не вернется сам — приведут на аркане… — И искоса глянул на посла, будто ожидая его реакции. В ночной мгле трудно было различить, что это был за взгляд, но мне почему-то казалось, что он был зловещим и в то же время испытующим.
Послышался топот копыт, всадники — не менее четырех — скакали явно в сторону Мазари-Шарифа. «Не за Ахмедом ли устремились?» — с тревогой подумал я, и тревога, как оказалось, не была напрасной. Словно из-под земли передо мною вырос Нигматулла-хан в окружении нескольких своих бойцов. Указав на меня подбородком, приказал:
— Свяжите ему руки!
Я выхватил пистолет, но посол остановил меня:
— Спокойно!
Нас втолкнули в шатер. Тут же вошел Степанов. Не вставая с места, Мухаммед Вали-хан, усмехнувшись, спросил его:
— Ну что? Кончилась комедия?
— Вы сами ускорили развязку, — цинично заметил Степанов. — Комедия продолжалась бы, если бы вы куда-то не отправили своего капитана. Впрочем, — улыбнулся Степанов, — может, это и к лучшему! — Он уселся напротив посла и, помедлив несколько секунд, неожиданно сказал: — Пора знакомиться. Перед вами — полковник Юсин, представитель Прикаспийского правительства.
— Прикаспийского? — переспросил посол, будто больше всего его удивило именно это, но не то, что Степанов оказался каким-то Юсиным. — Что же это за правительство?
— Не слышали?
— Нет, не приходилось, — сказал Мухаммед Вали-хан, хотя отлично знал, что такое правительство существует. — В России теперь столько правительств развелось, что все не упомнишь. Каждый атаман образует свое правительство и считает себя правителем, но, не успев насладиться собственным величием, сваливается с самодельного престола и исчезает, как дым… — Посол не сводил глаз со своего собеседника, да и я тоже наблюдал за ним, тщетно стараясь распознать истинное лицо этого человека. Может, никакой он не полковник? Может, и не Юсин, а какой-нибудь Иванов? Кто знает! Ясно одно: он не тот человек, за которого поначалу мы его приняли, которого называли «товарищ командир», к которому даже успели привыкнуть за несколько часов знакомства. Он был для нас представителем Советского государства, командиром Красной Армии; он говорил, что посвятил жизнь борьбе за счастлив вое будущее своего народа… И он, кроме всего, показался нам душевным, простым человеком.