В этот момент в комнату вошел старый повар, и Мухсин явно обрадовался возможности отмолчаться. На столе, ко всему прочему, появилось большое блюдо с дымящейся райскими ароматами ляжкой барана.
— Что еще прикажете? — спросил повар.
Стол был заставлен разными яствами, попыхивал и медный самовар, начищенный до блеска. С благодарностью посмотрев на пожилого повара, Мухсин отпустил его:
— Пока все… Если что понадобится, я скажу. Запри ворота — меня ни для кого нет.
Он встал, запер за поваром дверь, — видно, хотел спокойно, без помех, поговорить; достал из буфета коньяк, водку и, улыбаясь, посмотрел на меня.
— Историю с мышами помнишь? — неожиданно спросил он.
— С какими мышами? — удивился я.
— Ладно, сначала пропустим по рюмочке, потом напомню. Тебе чего налить?
— Коньяку, пожалуйста.
Он наполнил обе рюмки, выпил за меня и мою семью, потом разлил по тарелкам ароматный мясной суп и весело заговорил:
— Недавно я ездил в Карши — проводил учения с войсками эмира. Тамошний бек оказался весьма гостеприимным человеком, любителем выпить и повеселиться. Не один вечер и не одну даже ночь мы провели в его доме за дружескими беседами на самые разные темы, а когда я собрался уже уезжать, он накинул на мои плечи дорогой халат и сказал: «В память о нашем знакомстве…»
Отложив ложку, Мухсин поспешил в соседнюю комнату и вернулся оттуда с халатом, накинутым на плечи.
Это был отличный халат! Ворот его сверкал золотыми и серебряными нитями, да и весь он переливался, как самая дорогая парча.
Мухсин неожиданно повернулся ко мне спиной и сказал:
— А теперь посмотри, что натворили мыши.
Я глянул и невольно расхохотался. На спине зияла дыра величиной в здоровую ладонь! И только тут я вспомнил случай, когда-то происшедший в Кабуле.
У Мухсина была сестра. Время от времени она приходила к нему, чтобы убрать в доме, и однажды заметила, что мыши отгрызли у одного ковра целый угол.
— Вот, — заворчала она, — был бы женат, жена не допустила бы такого безобразия! В доме не было бы мышей! Она следила бы за порядком…
Каждый раз, когда она приходила, начинался разговор, что брату пора жениться, и однажды сестра наконец вывела Мухсина из терпения.
— Ладно! — с досадой сказал он. — Завтра пятница, зови гостей. Сперва поговорим с родней.
На другой день в доме собрались все родственники. Сидя на испорченном мышами ковре, Мухсин спросил между прочим:
— А как по-вашему, во сколько мне обойдется свадьба?
Они подсчитывали-подсчитывали и наконец назвали такую сумму, что у него голова закружилась. И тогда он сказал:
— Я и сам всю ночь не спал — прикидывал расходы и думал, могу ли позволить себе это сейчас. А потом решил: вместо того чтобы тратить тысячи афгани на женитьбу, не проще ли всего за пять афгани купить мышиный яд?
Эта история быстро стала достоянием всех друзей Мухсина, и над нею в Кабуле долго смеялись. Вот ее-то и напомнил он мне, показав испорченный мышами халат. Мы пошутили по этому поводу, посмеялись. Но вскоре разговор коснулся серьезных тем. Началось опять-таки с Амануллы-хана. Мухсин повторил свою точку зрения: одному человеку, кем бы он ни был, нельзя вручать судьбу страны.
— Кто он такой, Аманулла-хан? — спросил Мухсин и сам же ответил: — Такой же эмир, каким был его отец, такой же монарх! Он сам формирует правительство, командует войсками, издает и подписывает законы, — в общем, все права и вся сила в его руках. Никто не может ему возразить! — На лбу Мухсина от волнения вздулись вены. — Напомню тебе, Равшан, слова Людовика Четырнадцатого. Он сказал: «Государство — это я». И был прав! Потому что там, где есть монарх, демократии быть не может.
— Постой, постой, — спокойно прервал я. — Но ведь и монархи бывают разные! Мы своими глазами видели, как правил покойный эмир Хабибулла-хан, как старался он во всем угождать англичанам и заботился лишь о том, чтобы получить от них лишнюю подачку. Но Аманулла-хан… Он же в первый день коронации объявил, что не намерен угождать англичанам, а наоборот, не вложит меч в ножны, пока не добьется полной независимости Афганистана от Великобритании. И на достижение этой цели поднял весь народ!
— Ну, и дальше? — Мухсин посмотрел на меня, как мне показалось, с неприязнью. — Дальше-то что? Допустим даже, что завтра Афганистан станет независимым, — будет ли это разрешением всех проблем?
— Пока что я говорю только о нынешнем дне, а что будет дальше…
— Вот в этом-то все и дело! Ты не видишь дальше сегодняшнего дня. С этой «высоты» оцениваешь положение. А жизнь требует заглядывать и в обозримое будущее, думать о завтрашнем дне страны, предвидеть ее послезавтрашний день… — Он тяжело вздохнул, допил свой коньяк и продолжил: — Сейчас Афганистан похож на тяжелобольного, с трудом переставляющего ноги. Как же влить в него силы? Как вернуть его к жизни?