— Орел, похожий на оленя или олень, похожий на орла, — утвердительно кивнул шаман. — Я видел его.
Как потом догадался Субетай, шаман приехал в отсутствие Чингис-хана не случайно.
Шаман смотрел, как Субетай поправляет стрелу, прикручивает к ней наконечник. И никак не справляется с этим несложным делом.
— Мать и тебе его показывала? — Субетай опять взялся за жилу, которая по-прежнему ускользала из пальцев.
— Нет, я просто его видел. — Шаман пожал плечами. — Это понятно, сразу было понятно. Это твой знак. Вот и ты, я вижу, не удивлен. — Шаман вопросительно посмотрел на Субетая.
— Да.
Шаман опять кивнул.
— Хорошо, что ты такой, как есть. Наверное, твой отец был ведуном?
— Не знаю. Мать сказала, что я на него похож.
— Значит, был. У Борте нет таких способностей. Так только, предчувствия.
— Иди-ка, проверь стрелы, — предложил шаман, когда Субетай, наконец, закончил возиться со снаряжением. — Подальше отойди пострелять, к соснам.
Субетай кивнул. Ему и хотелось поговорить с шаманом, и неловко было, что он не может сдержать волнение.
Все эти дни Субетай удивлялся, что после рассказа матери он почувствовал покой, как будто вздохнул с облегчением. Он никогда не задумывался, был ли Чингис-хан его настоящим отцом. Но сейчас он словно вышел на нужную дорогу после трудного перехода. И перед ним открылись, пока неясные, очертания туманной долины…
Субетай остановился. «Нет, нет, я не хочу знать», — прошептал он в растерянности.
Его настоящий отец был убит по приказу Чингис-хана, того, кто до этого дня был для него отцом.
Субетай шел и шел дальше от кочевья, пока не опустился на землю, и долго так сидел, растирая в пальцах соцветия полыни.
Он не мог справиться с этим. Это никогда не изменится. Это теперь навсегда. Зачем ему было знать.
Шаман говорит, все ответы — вокруг. Где? Субетай продолжал водить рукой по траве. Где они вокруг.
О Небо, но я ведь люблю его. Я хочу быть похожим на него. Это ответ? Убить человека. И вырастить его сына. Я же горжусь, что я его сын.
Субетай помотал головой. Любимчик отца — Джучи, это всем известно. Но Субетай не хуже других братьев. Более того, Чингис-хан прислушивается к его словам, как к взрослому.
Чингис-хан убил его настоящего отца. И меня должен убить? Я враг, сын врага. Субетаю стало не по себе. И Чингис-хан, он это знает? Знает, что Субетай может его бояться?
И когда Чингис-хан, улыбаясь, смотрел на меня, это было торжество? Улыбка победителя? А мать, как же… А я… нет-нет. Почему я тогда спасал его, предвидел опасности для него? Потому, что он мне все-таки отец. Вырастил меня. Субетай вспомнил, как Чингис-хан заботился о нем, когда он болел. Как он радовался, когда Субетай побеждал в состязаниях. Или это тоже торжество победителя, который подчинил себе, славе своего имени сына убитого врага? И имени врага не осталось, сын его не знал.
Я ведь чужой ему. Только сейчас Субетай почувствовал себя осиротевшим. Дважды осиротевшим. Как теперь смотреть в глаза отцу? И как называть его.
…Еще издалека Субетай заметил ханское знамя в стойбище: Чингис-хан вернулся из опасного похода. Субетай подошел ближе и увидел, как радостная Борте обнимает мужа.
Я чужой здесь, опять подумал Субетай. И мать, она притворяется. Как Чингис-хан этого не понимает? Вот что значит хан — повелитель. Все сделал, как хотел, со мной, и с ней. Вначале бросил, а потом… Субетай закусил губу. О Небо, как же я люблю его.
Чингис-хан подозвал Субетая, обнял его.
— Здоров? Как без меня жили?
Субетай улыбнулся и не смог ответить.
Что-то в его улыбке заставило Чингис-хана присмотреться.
— Что с тобой? — изумился Чингис-хан.
Субетай помотал головой.
— Я… Это были неспокойные дни. Мы все жили в тревоге.
Чингис-хан был тронут.
— Нам Небо помогает, сын. Нам помогает Небо.
Для Субетая наступило трудное время.
Его жизнь оказалась с подкладкой. И многие, многие догадывались об этом.
Как это, иметь двух отцов?
Как это, Чингис-хан бросил Борте, а потом убил того, кто принял ее, защитил, охранял и боготворил?
А Чильгир. Погиб за то, что полюбил пленницу, оставленную трусливым мужем.
Нет, какой же Чингис-хан трус. Но он же бежал тогда? И как же он любит мать? Или все эти бесценные подарки — плата за тот давний поступок, название которому не найдено?